Когда «приглашенные реды» [18], как звала Сильвия себя и остальных, появились в здании «Стрит энд Смит» на Мэдисон-авеню, дом 575, они вошли в лифт и поднялись на этаж «Мадемуазель» и собрались в кабинете Бетси Талбот Блэкуэлл, «втайне поздравляя себя с победой». Б. Т. Б. встретила их в черно-белом платье с цветочным рисунком [19]: вид у нее был ухоженный и цветущий, пусть фигура слегка пухловатая и коренастая. После традиционной проповеди Блэкуэлл о здоровом образе жизни (сопровождаемой затяжками бесчисленных сигарет, которые зажигались спичками из персональных коробков блестящего серебряного цвета с черной монограммой «Б. Т. Б.») их представили остальным редакторам и выдали формы для заполнения в зеркальном конференц-зале.
На обед девушек разделили по группам и отправили с кем-то из редакции; тогда-то, если не раньше, Сильвия и догадалась, что ее определили к числу избранных; вместе с самой Б.Т.Б. и Сирилли Эйблс, ответственным редактором, они пошли в знаменитый отель «Дрейк» пить шерри, есть салаты от шеф-повара и обсуждать писателей и журнальную жизнь. Другие догадались совершенно точно: по тому, как с Сильвией носятся, Динни Лейн стало все ясно. Тем мучительнее переживались ошибки того дня.
Сильвия и Нива ждали лифта в вестибюле [20], куда спускались в перерыв купить кофе. И без устали болтали о событиях того дня, удивленные, что редакторы «Мадемуазель» оказались вовсе не такими шикарными, какими можно было ожидать; нет, это настоящие деловые женщины, очень собранные, но совершенно точно куда меньше заинтересованные в том, о чем пишут отделы моды и красоты, считающиеся рангом пониже редакторских. Сильвия заметила, насколько они разношерстная компания, Нива вторила ей, сказав, что Бетси Талбот Блэкуэлл похожа на усердную ирландскую прачку. При этом Нива подразумевала, что это комплимент; однако Блэкуэлл, которой вскоре донесли, так не посчитала (в последующие годы в список инструкций для приглашенных редакторов включили строгое предупреждение «не обсуждать журнальные дела в вестибюле и в лифтах»). Ниву и Сильвию немедленно вызвали в «будуар», как прозвали украшенный изображениями туфель кабинет, и устроили нагоняй. Ниве сказали, что ее взяли из благотворительности, а Сильвию обозвали бездарной и вообще, если бы ее маменька не была знакома с Сирилли Эйблс и не снабжала ее хорошо вышколенными секретаршами… Сильвия заперлась в туалете: ее рыдания разносились по всему коридору. Нива тоже плакала; в таком жалком виде их обеих вызвали к ужасно нетерпеливому Герману Ландсхоффу, который пожаловался, что привык фотографировать профессиональных моделей, а не всхлипывающих дилетанток. Неважно, готовы, нет – он сделал их официальные снимки для августовского номера.
Все еще настроенная на сказку, а не кошмар, которым все грозило обернуться, Сильвия держала в руках поникшую розу и между всхлипами старалась убедительно улыбнуться в камеру. В романе «Под стеклянным колпаком» она писала:
«Наконец, покорно, точно рот куклы чревовещателя, губы мои изогнулись в подобие улыбки». «Но послушайте, – внезапно почувствовав дурное, запротестовал фотограф. – У вас такой вид, будто вы вот-вот заплачете» [21].
Фотография Сильвии – приглашенного редактора работы Ландсхоффа стала культовым и самым тиражируемым ее портретом.
Но на этом неприятные сюрпризы не закончились. Еще в мае «Мадемуазель» попросил у потенциальных редакторов написать от руки, чего именно они хотели бы добиться в Нью-Йорке: «Напишите от руки небольшое эссе о том, чего вы ожидаете от месяца в „М-ль“ и чего бы вам, возможно, захотелось бы дать журналу (50-100 слов). И поставьте собственную подпись» [22]. Эссе эти, помеченные как «первостепенной важности» среди присланных заранее форм и документов, затем без ведома участниц попадали к графологу. Уловка заключалась в том, что полученный анализ почерка присоединялся к «рабочей биографии» каждой вместе с фотографией, сделанной Германом Ландсхоффом, на которой девушку снимали с чем-нибудь, имеющим отношение к ее биографии. В случае Сильвии – с перевернутой розой и заключением [23]: «Сильвия преуспеет в художественной сфере: у нее есть восприятие формы, чувство прекрасного и острая радость творчества». Но любопытнее – и куда менее лестной – была пропущенная часть графологического анализа: хотя «восприятие формы и чувство прекрасного могут стать подспорьем в сфере моды и дизайна интерьеров», ей требуется «избавиться от поверхностности, высокопарного поведения и узости мироощущения».
