Незнакомец явился первым, в авангарде волны музыкантов, хлынувшей на равнину – казалось, так быстро разосланную Декланом весть могли бы получить лишь деревья да камни Стирла. Некоторое время спустя Найрн понял, что именно так оно и было, до этого же просто дивился действенности Декланова искусства. Стоило старому барду сказать слово – и этот арфист появился едва ли не прежде, чем луна решила сменить фазу.
Ученики, принадлежавшие к «Кругу Дней», удивительно сблизились после гибели Дрю. При всей несхожести их характеров и остроте мнений, теперь их связывал не только тайный древний язык, но и понимание поразительной, захватывающей дух непредсказуемости жизни – ведь даже они, владеющие древнейшим из имен смерти, не смогли разглядеть ее приближения. В те дни, когда зима шла на убыль, они начали собираться по вечерам, раз или два в неделю, в трактире, выстроенном отцом Ши, пивоваром, на том берегу реки. Они пили его эль, рисовали угольками руны на его скрипучих столах, чертили их в золе, сыплющейся сквозь решетку камина, и втайне от непосвященных бросали друг другу вызовы на одном языке, чтобы соперник ответил на них письменами другого.
Найрн, все еще старавшийся совладать со смертоносной силой, кроющейся в древних словах, играл в эти застольные игры с опаской и пару раз рискнул вслух предположить, сколь ценным может стать список слов мэтра Деклана, когда ученики освоят его весь. И с изумлением узнал, что остальные ни о чем не подозревают. Им даже в голову не приходило, что это он метнул свое сердце в сверкающую сосульку, заставив ее рухнуть прямо на голову ничего не ведавшего Дрю!
– Думаешь, хоть кто-то поверит, если ты оговоришь себя? – кратко спросил Деклан, когда Найрн явился к нему объяснить, отчего погиб Дрю. – Ты – крестьянский сын, что пел свои песни свиньям в загоне, едва способный нацарапать собственное имя. Ты не сможешь заявить, что обладаешь таким могуществом, не представив доказательств. А как ты это сделаешь, отравленный всеми своими страхами? Гибель Дрю была случайностью. Оставь как есть. Не береди эту рану.
– Все ложь да ложь, – с горечью отпарировал Найрн, белый от ужаса, расхаживая вокруг старого барда, сидевшего за столом в кабинете. Деклан сверкнул на него золотыми глазами, но ничего не ответил. – И… Да, ты прав. Теперь я всего боюсь. Я слишком мало знаю, чтоб понимать, как соблюдать осторожность. Это было все равно что погубить человека любовной песней, которую поешь совсем не ему. Ведь я даже не помышлял о смерти. Однако…
– Смирись с этим. Сделанного не исправишь. Учись на ошибках, чтобы не повторять их.
– Я могу просто бросить все это. Взять – и бросить. Не нужно мне волшебства. Довольно арфы да дороги…
– Ты зашел слишком далеко и узнал слишком много, чтобы вернуться назад к неведению, – ровно ответил Деклан. – Уж лучше научиться управлять своей великой силой, чем носить в себе такую опасность и постоянно бояться ее.
Найрн открыл было рот, но старый бард прочел выражение его лица, а может, и мысли, и не дал ему вымолвить ни слова.
– Подумай, – посоветовал он. – Что лучше – жить в невежестве и вечных сомнениях, или обладать знанием и быть уверенным, что больше никого не убьешь против собственной воли? В любом случае от этой силы тебе не избавиться. От самого себя не уйдешь. Подумай. А после скажи, что тебе больше по нраву.
