– Найрн! – с улыбкой окликнула его она, помешивая ложкой в миске, источавшей ароматный пар. – Не хочешь ли перекусить?
Стало еще темнее. Луна и огонь под огромным котлом ярко сияли в бескрайних водах нахлынувшей ночи, но кроме них на равнине не видно было ни искорки. В сумраке черт лица девушки невозможно было различить, а чистый и нежный голос казался далеким, как давние воспоминания. Должно быть, то была лишь мечта, морок, порожденный измученным, изголодавшимся мозгом. Или это Уэлькин нащупал ее в голове Найрна и придал ей облик звоном струны? Так или иначе – настоящей она быть не могла.
– Нет, – кратко ответил он.
Она тут же, в мгновение ока, исчезла, и Найрн убедился, что это всего лишь чары, но тут Уэлькин укоризненно сказал:
– Мог бы быть и пообходительнее. Не прогнал бы ты ее, ей бы пришлось предложить перекусить и мне.
– О ком это ты?
– «О ком…»
Фыркнув, как лошадь, Уэлькин тронул струны и запел длинную разухабистую балладу. Найрн поспешил вернуться из таинственных владений волшебства на землю и через такт-другой подхватил мелодию. Взошедшая луна залила равнину серебром. Странное дело: она была полной, как будто с начала их битвы прошло куда больше времени, чем он думал. Казалось, баллада будет продолжаться вечно. Найрн извлекал из памяти куплет за куплетом – должно быть, эти древние стихи он знал от рождения, ибо совершенно не представлял себе, где и когда мог выучить их.
– Можем спуститься вниз вместе, – предложил Уэлькин, когда баллада кончилась, и Найрн бросил ему вызов, заиграв танец, который до сего дня слышал лишь в исполнении волынки. Уэлькин только хмыкнул, подхватив мелодию. – Пусти в ход толику обаяния, и она накормит нас обоих.
– Конечно. Ты подождешь, пока я не набью рот и не смогу пропеть ни ноты, и заявишь, что победил, прежде чем я успею прожевать.
Уэлькин пожал плечами.
– Да кто ж заметит? На нас никто и не смотрит, кроме него.
Казалось, так оно и есть. Все отошли – возможно, послушать последних придворных бардов, и только этот высокий старик стоял рядом, повернувшись спиною к луне. Он с головы до ног был закутан в плащ. Из-под капюшона виднелась прядь белых, как лунный свет, волос, трепещущая на ветру, но лица было не разглядеть.
Вдруг в глазах прояснилось, и Найрн понял: все это – лишь игра неверного света.
– Это не человек, – сказал он. – Это всего лишь стоячий камень.
– Похоже, ты совсем выбился из сил, раз не можешь отличить человека от камня. Мы играем уже целую ночь, и целый день, и вот-вот начнется вторая ночь. Сколько еще сумеешь ты продержаться вровень со мной? У меня за спиной долгий-долгий путь, я истоптал эту землю вдоль и поперек. А ты отошел от своего свинарника на какую-то жалкую милю.
– Немного дальше, – парировал Найрн. – И еще держусь на ногах. А эти слова – «еда», «эль» – их произнес ты. Это тебе нужно и то и другое, – он кивнул в сторону стоячего камня. – Может, он принесет тебе все это, если попросишь, как следует?
Уэлькин вновь разразился смехом, сухим и резким, как скрежет щебня.
– Я могу заставить его сплясать. Могу и заставить спеть.
– Это камень.
– А могу заставить предсказать нам будущее. Поведать, кто из нас останется на ногах и встретит песней рассвет. Предлагаю спор: кто из нас сумеет его разговорить, пойдет вниз и уломает ее вернуться сюда с миской похлебки.
– Он – камень. А ты все равно сплутуешь.
– Ты просто боишься встретиться с ней.
– С кем? Она – всего лишь призрак, рожденный звуками струн твоей арфы. Не стану я зря утруждать пальцы и голос, пытаясь заставить камень заговорить. Придет рассвет, и я буду стоять на этом самом месте, а ты – гадать, куда девалось волшебство твоей арфы.
– Неужто?
– Да, старик, – ответил Найрн сквозь стиснутые зубы. – Я найду способ этого добиться.
Уэлькин захохотал.
Небо потемнело, покрылось россыпью звезд, густой, как толпа на равнине. Звезды вспыхивали одна за другой, будто собираясь послушать музыку, и Найрн играл и пел им, не видя вокруг иной публики. Оставленные без внимания, на всей равнине погасли даже ночные огни, кроме костра, что все еще горел под огромным котлом. Однако и за угощением к котлу не подходил никто. Должно быть, все собрались где-то там, в темноте, за гранью времени, и молча, застыв без движения, ждут, кто из двух бардов первым дойдет до конца песен и опустит арфу… При этой мысли Найрн наконец почувствовал усталость, и стертые в кровь пальцы, и воспаленное горло, распухшее так, что больше ему вовек не издать ни звука, кроме хриплого жабьего кваканья.
И все же, глядя на хоровод звезд над головой, Найрн слышал, как музыка Уэлькина крепнет, черпая силу из ночи, звучит с такой чистотой и таким неуклонным буйством, что всеми его помыслами вновь овладел вопрос, на который никто не знал ответа.
«Кто ты такой?»
Глаза старого арфиста блеснули в свете звезд, и Найрн вновь услышал голос Деклана – его единственный ответ.
«Волшебство не в нем. Волшебство – в его арфе».
