Обратившись к свидетельствам придворных летописцев, находившихся на равнине и усердно заносивших на бумагу все, что видели, обнаруживаем странно противоречивые комментарии относительно конца состязания. Летописец лорда Гризхолда, Виру Стайд, сознается в необычайно несвоевременном невнимании. Он флиртует с женой какого-то барда, он отходит вниз по реке, чтоб облегчиться за деревьями, и все это – посреди финальных песен состязания! Естественно, это не может не удивлять и не внушать подозрений.
Его оговорка обретает некий смысл в свете уму непостижимого описания, данного придворным летописцем самого короля Оро: «Арфисты играли, и виделось мне, что сам ветер сделался древним, как мир. Луна округлилась, как в полнолуние, хотя при появлении на небе едва перевалила за первую четверть. Сердце мое переполнилось восхищением, словно кипящий котел. Даже стоячие камни в кольце закружились, повели хоровод и запели… Таков был мой сон… Затем же сей сон разлетелся на части, и, пробудившись, я обнаружил, что состязание кончено».
Не менее туманно повествуют об окончании этого великого состязания воспоминания и письма, написанные позже, в кабинетной тиши. О разрушении башни в них упоминается удивительно скупо, словно о мелочи, почти не сохранившейся в памяти. Один вспоминает, как соблазнился «пряным ароматом варева», кипевшего в огромном котле, настолько, что совершенно забыл о музыке, но угоститься из котла ему никто не предложил. Другой сетует на то, что разум его, очевидно, был «одурманен зловредным грибом», случайно съеденным за ужином, поскольку того, что он помнит о последней песне, произойти просто не могло. И так далее, и так далее.
В конце дня королевский летописец сжато фиксирует исход состязания: «И видел я, как сам Деклан провозгласил придворным бардом короля Бельдена барда герцога Уэверли».
…Ни песни, ни стиха, ни покоя,Ни конца дней, ни забвенья.Неизвестный автор. «Костяная равнина».Перевод древних рун – И. КлеОни играли и играли. Казалось, их музыке не будет конца. К рассвету в трактире остался лишь Оспри да пара придворных бардов. Голова Оспри покоилась на столе, в кольце пустых пивных кружек. Придворные барды подыгрывали знакомым мелодиям на арфе, флейте и маленьком барабане, и молча, с застывшими от изумления и усталости лицами, слушали песни всех пяти королевств, от веку не проникавшие за толстые стены, окружавшие куртуазную музыку.
Трактирщик, давным-давно отправившийся спать, пробудился и подал им завтрак. Опьяненные музыкой, Найрн и Уэлькин продолжали испытывать друг друга, урывками жуя хлеб с беконом. Найрн извлекал музыку из глубин души, вспоминая песни, что выучил, должно быть, в те дни, когда был Свинопевцем, слушая, как растет трава, как щебечет пролетающий мимо дрозд – ведь иных учителей у него тогда не было. Но Уэлькин, похоже, учился у тех же наставников, вот только во всей его музыке чувствовалось что-то зловещее, жутковатое. Наконец они встали со скамей под аккомпанемент звона золота, брошенного придворными бардами на столы, и поднялись на холм.
