Более того, нам казалась неуместной беспечная суета дачников и любителей бадминтона в преддвериях леса, на пепельных по вине сумерек полянах между разбредшимися в беспорядке соснами, стоявшими кое-где наклонно, накренившись, словно солдаты измученной, отступающей армии, забывшие строй и маршевый шаг. Возвращаясь, мы шли через небольшое поле, снова проходили сонную деревенскую улицу. Затем, минуя пригорок, где возвышалось нечто вроде виселицы с подвешенной на веревке рельсой (гонг по кличке Кинг-Конг), переходили озеро уже по другому мостику, обладающему красными железными перильцами, который заставлял нас вспомнить шелковый китайский пейзаж – такие висели повсеместно в пожилых квартирах, напоминая обитателям об ушедших временах советско-китайской дружбы.
Проходя по этому мостику, мы любовались мохнатым холмом, темно-зеленым, почти черным, густо поросшим еловым лесом, который всегда напоминал нам слово «шварцвальд».
Второй маршрут, по направлению к дачному поселку Мичуринец, пролегал по улице, мощенной растрескавшимися плитами. Улица укромно текла вдоль дачных заборов, пробираясь сквозь лесные помойки. Мы проходили мимо глухого каменного забора, за которым виднелась кирпичная вилла вдовы французского художника-коммуниста. Там изредка мерцал огонек в узких, словно бойницы, окнах. Говорили, что на вилле живут неграмотные белорусские крестьяне, угрюмые родственники вдовы. И далее мы влеклись по пустынным улицам, между дачами, где по вечерам зажигались одинаковые круглые фонарики. Мы доходили до черной, деревянной водонапорной башни, по форме напоминающей граненый стакан на высокой подставке, с таинственными крохотными окошками наверху и железной лестницей, по которой ночью, как мы предполагали, спускались зыбкие, как разложившееся дерево, тени умерших.
Третий маршрут для прогулок – через кладбище, к станции. Направляясь в ту сторону, мы проходили еще один китайский мостик, под которым текла слегка всклокоченная речка: к ее зеленоватым водам склонялись мрачные сухие ветлы. Затем мы поднимались к кладбищу по длинной лестнице, чьи земляные ступени даже в самые жаркие летние дни покрывала чавкающая, темная слякоть, и в этой слякоти мы наблюдали затоптанные бумажные цветы из погребальных венков, эти цветы смерти в изобилии валялись по склонам крутого холма. Среди костлявых кустов ржавели и гнили кучи и россыпи кладбищенского хлама: железные каркасы венков, яркие гирлянды из гофрированной бумаги, жестяные, выкрашенные серебряной краской обелиски и плоские металлические кресты, упавшие ничком. Мы проникали на кладбище через маленькую калитку в ограде и сразу попадали в тесноту могил. Склизкую, хлюпающую дорожку затирали могильные решетки, а умершие сострадательно и отстраненно глядели на нас сквозь свои овальные застекленные окошки в надгробиях. Возле билибинских врат патриаршей резиденции мы порой лицезрели пасущихся черно-белых коров.
В поселке обитали литераторы, но нынче расскажу о Вдякове, который литератором не был. Мы знали об этом человеке немного. Долетали смутные слухи, что он занятен и весьма разговорчив, коллекционирует то ли табакерки, то ли еще что-то. Чем он занимался и где работал – этого мы так и не узнали, и точно так же не удавалось определить, сколько ему лет. С первого взгляда он производил впечатление человека скромного и непритязательного. Должно быть, созданию этого впечатления способствовала его вязаная, во многих местах дырявая, заплатанная и даже, как нам казалось, замасленная кофта, которую он носил постоянно, а также мешковатые, лоснящиеся брюки. Однако, как это ни странно, он жил с претензией на элегантность. Некоторые его жесты носили на себе отпечаток почти сецессионной плавности. Особое внимание он уделял рукам: судьба подарила ему импозантные ручонки, маленькие, полные, с длинными пальцами и тонким, подвижным запястьем. Он часто разглядывал поверхность своих рук, поднося их чуть ли не к самым глазам. Более того, несколько раз в нашем присутствии он вынимал из кармана небольшую овальную коробочку и начинал тщательно и с видимым удовольствием натирать руки янтарным кремом. На безымянном пальце левой руки он носил небольшой перстень с аметистом и нередко, разговаривая, любовался игрой света на гранях, снимал его, так и этак поворачивал перед глазами, смотрел камень на просвет.
Лицо Вдякова не столь хорошо запомнилось нам, как его руки, которые он подчеркнуто холил, или одежда, к которой он относился с подчеркнутой небрежностью. Сейчас нам приходится делать значительное усилие, чтобы восстановить в памяти хотя бы отдельные черты. Мы вспоминаем высокий блестящий лоб – больше, пожалуй, ничего.
