И наконец, именно в этой комнате Юрия Матвеевича, именно на этом зеленом протертом диване, между Левиафантовым и Владимиром Ильичом, я впервые увидела нашего друга Кипарисова. Да, он стал другом нашей семьи, как бы неким согбенным и моложавым эльфом, волшебно навещающим время от времени наш обыденный уголок. Сколько я помню его, он всегда забегал ненадолго, всегда случался проездом, мимоходом, почти на лету. Он охватывал весь мир, и его краткое приземление в той или иной квартире всегда подчеркивало крошечность и уютность этого пыльного неподвижного уголка по отношению к огромному и копошащемуся «вовне». Его приход оттуда как бы усугублял внутренность, спрятанность каждого приюта. Он, бедняжка, вечно трепетал в воздухе и только на краткое время мог позволить себе неподвижность, чтобы передохнуть для следующего перелета.
Выглядел он соответствующе: весьма компактный, в отличие от прочих рыхловатых членов меломанского кружка. Кроме всего прочего, он был красив. Я даже несколько удивлялась, глядя на его оливковое лицо с удлиненным и острым подбородком, на его узкие, ярко-красные губы. В его лице присутствовало нечто детское и случайное.
Кипарисов любил ездить в Крым, в очаровательные места, с которыми его фамилия связывалась непосредственными ассоциациями. Он знал много таких прелестных кипарисных уголков. Он рекомендовал и нам с дедушкой посетить одно из этих местечек, он рассказывал о тамошних ландшафтах, и они, плоско-игрушечные и серебристые в его изложении, были весьма уместны среди оперных декораций – громоздко-пышных, в духе девятнадцатого столетия. Кипарисов рассказывал о маленьком рае, где-то приютившемся, куда наезжает самая что ни на есть «своя» публика. Впрочем, дедушка не доверял «своим» Кипарисова. У Кипарисова круг «своих» был так широк, что это получался уже и не круг, а какой-то рассыпанный в небытии орден, принадлежность к коему определялась неуловимо, неким тайным выделением флюидов. Итак, близ той бухточки и приземлялся Кипарисов где-то в разгаре бархатного сезона, ненадолго, главным образом для того, чтобы играть в теннис с известным поэтом Д. В этом проявлялась особая барственность: Кипарисов приезжал не отдыхать даже, не купаться в соленом море, не загорать, а именно для одного лишь тенниса с Д. – таким образом создавалась атмосфера дела, определенной цели, спортивного зерна, а окрест зерна необязательно и свободно вращалась курортная жизнь: пляж, прогулки, смакование фруктов, пикники, общение со знакомыми, праздное времяпровождение на набережной. Аристократизм Кипарисова сказывался еще и в том, что в теннис он играл только с Д. – они уже много лет назад обнаружили друг в друге идеальных партнеров и не рисковали осквернить свое гармоническое соперничество, сражаясь с другими противниками. Любопытно также, что за пределами корта они почти не встречались, даже сторонились друг друга, избегая бывать в одном и том же обществе.
Дедушка однажды показал мне репродукцию старой картины под названием «Гномы, подглядывающие за эльфами». На этой картине корявые создания, скукожившиеся в тени огромных древесных корней, полубесформенные и замшелые, робко и страстно взирали из тьмы на освещенную поляну, где роились светящиеся, танцующие эльфы, обнаженно-крылатые и обольстительные дети воздушных сфер.
Дедушка долго вместе со мной разглядывал картинку, а потом, обернувшись ко мне, пробормотал: «Вот и мы, все, кто собирались у Юрия Матвеевича, тоже всего-навсего гномы, подглядывающие за эльфами, которых на самом деле нет».
Он помолчал немного, а потом, остро глянув в мои глаза, добавил: «Впрочем, ты была живым и даже, я бы сказал, вполне благовоспитанным эльфом среди участников этого кружка. Но подглядывали они не за тобой. Не за тобой. Ты ведь являлась слишком уж живым и сверкающим эльфом, а им требовалось подсматривать за сверканиями уходящими, даже давно ушедшими, отодвинутыми, мерцающими сквозь пыль. Оттого они и сами быстро сделались ушедшими, отодвинутыми, мерцающими сквозь пыль».
Моя тетя Алина Яковлевна, которую я называла всегда просто тетей Алиной, сказала, посасывая монпансье, так что липкий сок, пузырясь, собирался в уголке ее рта и стекал вниз на кружевное жабо, которое она иногда надевала к черному шерстяному платью: «А что если и нам поехать на юг, к морю? Мы так давно не были у моря. Ларочке это будет полезно, даже необходимо, а то ведь она слишком часто простужается и болеет, пропускает занятия. Что же касается меня, то я раньше регулярно ездила в Алупку, Анапу, Ялту».
Я сразу вспомнила фотографии, встречающиеся иногда под стеклами письменных столов в нашей квартире: на этих снимках я видела тетю, толстую, в панаме, в летнем пестром платье, с солнечным зонтом под мышкой. Ее большие светлые глаза навыкате, в которых всегда как бы отражалась тяжесть ее огромного тела, были скрыты темными стеклами летних очков, а за ее спиной виднелись морские и горные ландшафты.
