Я представила себе тетю на юге. Ее неиссякаемая энергия не позволяла сомневаться, что она запишется на все пароходные и автобусные экскурсии, посетит все знаменитые аномалии горных пород, увидит наиболее прекрасные и наиболее уродливые скалы, а также места, связанные с жизнью известных поэтов, взберется на самые популярные горные вершины, несмотря на свою тягостную тучность и одышку.
Однако я ошиблась: тетя умерла прежде, чем мы наконец выбрались в описанное Кипарисовым место.
В течение всех восьмидесятых годов, постоянно перемещаясь между двумя П (между Прагой и Переделкино), садился я, бывало, в длинный и зеленый поезд на пражском Главном вокзале, и поезд этот волокся затем, звеня и потряхивая, издавая долгие, сиплые крики, тащился сквозь восточноевропейский простор, чтобы доставить меня в родную мне советскую столицу. Путей было два – либо через Варшаву и Брест, сквозь белорусские леса, минуя Минск и Смоленск, и так до зеленого Белорусского вокзала. Либо же через Словакию, вдоль роскошных карпатских гор, через Чоп и Мукачево, затем чух-чух-чух по Украине с последующим прибытием на серый или охристый Киевский вокзал. В любом случае, добравшись до Москвы, я, не покидая упомянутых вокзалов, пересаживался на электричку и ехал в Переделкино, где ждала меня мама. Если с Белорусского, то ехал до Баковки – оттуда до Переделкино можно пешком дойти лесною дорогой.
Обитатели литературного поселка постоянно говорили, постоянно нечто рассказывали друг другу – эти истории почти всегда бывали удивительными. Порою смешными, никогда – печальными. Излагались эти сказания по-разному. Кто-то почти кричал с пылающими глазами, кто-то лепетал, шепелявил, гундосил, ворковал, скрывая свой энтузиазм под маской усталости. Беседовали в отсыревших за зиму плетеных креслах, на скамейках, на застекленных верандах, на зеленых лужайках вблизи дач. Но чаще всего беседовали, гуляючи.
Если идти в сторону Мичуринца под вечер, то можно убедиться, что над всеми дачами зажигают одинаковые круглые фонарики.
Обычных прогулочных маршрутов было три: к пруду сквозь парк, что раскинулся при пульмонологическом санатории, затем по направлению к Мичуринцу и третий – на станцию, через кладбище. Мы с мамой обожали дальние прогулки, в отличие от большинства обитателей поселка, которые обыкновенно ходили «по кругам», то есть кружили по одним и тем же дачным улицам, а потом с гордостью сообщали друг другу: «Мы сегодня сделали восемь кругов». – «А мы тринадцать». Итак, мы шли через парк санатория, мимо странных подсобных строений, ущербных и щербатых домиков с крохотными стеклянными террасками. В одном из таких домиков жила обезьянка зеленоватого цвета с черными, гневными, фанатичными глазами. Мы останавливались у входа в темную грязную каморку, где она обитала, и кидали ей кусочки розовых яблок, потом проходили запущенный подозрительный лесок. В этом леске сохранялось нечто, напоминающее опустившегося аристократа, вынужденного ютиться в унизительном соседстве с чернью. Лесок вмещал в себя несколько странных нежилых избушек, черных и гнилых, как прошлогодние поганки, и, проходя мимо этих избушек, мы всегда вспоминали россказни о мертвецах, отчего лесок мы называли мертвецким. Затем мы спускались к пруду и попадали в деревню, а там уже по деревенским улицам шли к большому лесу, где в сумерках на широких полянах играли в бадминтон дачники. Иногда мы углублялись в лес, а однажды даже, зайдя непривычно глубоко, мы вышли к глухому бетонному забору с железными воротами, в которые упиралась серая асфальтовая лента. И, представьте себе, стоя там, на обочине этой ленты, мы видели с мягким шорохом подъехавший лимузин с зеркальными стеклами цвета болотной влаги и затем наблюдали, как он исчез за бесшумно раскрывшимися воротами. После этого происшествия лес приобрел для нас особое значение, отныне мы относились к нему с трепетом и больше не забредали в таинственную глубь, где, словно тихие ночные птицы, летали правительственные автомобили.
