Как-то раз мне случилось совершить кое-какой добрый поступок в отношении одного животного, и так вышло, что женщина с розовыми веками стала свидетельницей этого доброго поступка. Итак, я проявил себя с лучшей стороны, после чего, как мне показалось, она стала присматриваться ко мне, как бы мысленно нечто взвешивая или обдумывая. Какие-то незримые гирьки возлагала она на свои мысленные весы, пока я пытался воспроизвести англоязычный диалог «Визит к дантисту», заученный из пахучей оксфордской книжки. Со стены на нас неулыбчиво взирал фотографический портрет ее умершего отца-академика, физика-ядерщика, о котором мне было известно, что он отдал жизнь за решительное развитие своей рискованной науки. Его безволосая голова, его выпуклые очки, его брезгливый рот… Его крупные, фарфоровые морщины…
В общении со мной она старалась не допускать в свою речь русских фраз, по всей видимости следуя педагогической методике полного погружения в изучаемый язык, поэтому я даже слегка вздрогнул, когда под конец одного из занятий она вдруг промолвила по-русски, говоря с подчеркнуто обыденными, даже преувеличенно тусклыми интонациями и глядя в окно, где собирался накрапывать неуверенный дождь:
– Ты добрый мальчик и, кажется, начитанный, хотя к иностранным языкам у тебя не лежит душа. Но это придет со временем. Постепенно, не сразу, даже может быть очень нескоро, но ты почувствуешь очарование английской речи. И после уже не сможешь вырваться из ее объятий. Хочу познакомить тебя с моим сыном. Он твой сверстник, и мы живем здесь вдвоем. У него совсем нет друзей. Ребенок должен хотя бы изредка общаться с ровесниками, разве нет? Вдруг вы подружитесь? Он совсем не выходит из комнаты, света белого не видит. Боится показаться на глаза людям – даже взрослым, а о детях я уж совсем молчу. Он гордый, не хочет, чтобы над ним смеялись, пялились на него, как на чудо заморское.
Она быстро и легко коснулась уголков глаз краешком белого платка.
– Он болен? – спросил я, все еще думая о дантисте и его привередливом пациенте, желающем засыпать зубного врача градом малозначительных вопросов.
– Нет, он здоров, слава Богу. Но, видишь ли, он родился с аномалиями. Он не такой, как все. – Она подняла глаза на портрет академика. – Мой отец… Рискованные эксперименты… Он на все готов был ради науки, да и время было такое… На мне это не отразилось, пронесло как-то, а вот через поколение аукнулось.
Я растерянно молчал, не зная, что, собственно, следует говорить в таких случаях.
– Ты, наверное, хочешь спросить, что с ним не так. Я скажу тебе. – Она слегка сжала губы, не отрывая взгляда от дождливого окна. И произнесла, добавив в звучание своего и без того тусклого голоса еще одну дозу искусственной сухощавой обыденности: – У него четыре ноги. Да, четыре. Одна… – тут она словно бы заторопилась. – Но он очень начитан. Очень. Постоянно читает, и не по возрасту. Вся эта философия, философия… Тебе будет интересно пообщаться с ним. Про тебя мне говорили, что ты рисуешь. Ну, ясное дело: гены. А вот мой не рисует. Совсем. И совсем не выходит из своей комнаты. Только читает, читает. Интеллектуально он очень развит, не по годам, но нельзя же все время только читать и читать – или я не права? Может, ты пристрастишь его к рисованию. Это было бы полезно для моего мальчика.
Я сидел, как сугроб за околицей. Лучше бы она сказала это все по-английски, что ли.
Она решительно поднялась со своего стула, провела растопыренными пятернями по нижней части своего платья. Блеснули перламутровые ногти.
– Пойдем. Проведаем его.
Я покорно отправился в глубину квартиры вслед за ее бежевой спиной. Зачем им столько больших и полупустых комнат? Зачем им все эти хрупкие бессмысленные столики с чистыми хрустальными пепельницами? Я никогда не видел эту женщину курящей. И никогда не улавливал запах табака в воздухе этой квартиры.
Мы прошли коридором, и она костяшками пальцев постучала в высокую белую дверь.
– Входи, мама, – донесся из-за двери голос моего ровесника, голос ровный, высокий, ясный, даже, пожалуй, приятный.
Мы вошли. Еще одна комната – столь же просторная, как и прочие в этой квартире. За огромным окном дождь вдруг обернулся снегопадом. Ну и что? Это вполне соответствовало тому времени года, которое стояло на дворе. Тлетворное время тлен творит в ноябре.
Он оказался в шортах. Это поразило меня. Был в этом какой-то неприятный и горделивый эксгибиционизм. Специальные джинсовые шортики с четырьмя штанинами, видимо, сшитые руками его матери. Я, конечно, понимаю, что случаются рискованные научные эксперименты, что существует ядерная физика, зачастую связанная с военными интересами сверхдержав, что случаются последствия у всех этих дел, но зачем щеголять в коротких шортах, если у тебя четыре ноги? Тем более что денек-то был ноябрьский, да и в комнате было не очень-то тепло.
