Анна (озвучивая Анну, мой друг старательно изображал высокий девичий голосок, впрочем, его актерские способности оставляли желать лучшего): Пусть я еще очень молода, но все же считаю себя женщиной. Если говорить о философском диспуте с участием нескольких риторов, то, полагаю, в числе участников непременно должна быть Женщина. Ведь мы, женщины, способны открыть скрытое и сокрыть открытое. Подумайте сами: если бы наш хозяин был женщиной, ему не пришлось бы влачить свои дни в одинокой комнате, скрывая от мира свое уродство. Он мог бы ходить по улице в длинной и широкой юбке, которая спрятала бы нас четверых от любопытных и непочтительных глаз. Длинная юбка до земли, черная как уголь, и такой же платок на голове, – образ сосредоточенной сектантки. Разве это плохо? Вы спросите: что же мешает хозяину, даже оставаясь мужчиной, притвориться сосредоточенной сектанткой? У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. На лице его недавно начали пробиваться усики. Возможно, он не желает казаться сектанткой с усишками?
Билл: Арабская цифра 4 изображает человека, который левой своей рукой указывает на небо. Почему этот человек (назовем его Четвертый или Четверг) указывает на небо именно левой рукой? Левая рука считается регрессивной, она обращена к прошлому, это рука памяти, а не активного действия. Четвертый указывает на небо левой рукой, давая понять, что он помнит о небесах, которые когда-то были ему домом.
Реджинальд: Но нас здесь не четверо, прошу заметить. Нас шестеро. Назвать присутствующих по именам? Вот они, эти имена: Билл, Реджинальд, Анна, Тень, Голова и Гость. Гость постоянно молчит, а Голова, напротив, постоянно говорит, озвучивая за нас наши мысли.
Билл: Зачем скрывать тех, кого считаешь друзьями? Зачем нужна эта черная юбка сектантки? Ответь, Голова, зачем ты стыдишься нас, зачем прячешь от мира?
Голова: Если мы прочитаем слово «нога» наоборот, то мы получим слово «агон», что означает античную форму диспута – вроде этого самого, в который мы вовлечены в данный момент. Но если мы прочитаем наоборот короткую фразу «я и нога», то получим слово «агония». Вот и я, ваша голова, пребываю в агонии. Пока она длится, я еще могу говорить. Но когда агония завершится, тогда я буду молчать. Так, как молчит Гость.
Гость (это я, автор данного рассказика, вступил в разговор): Я не молчу. Я просто сочиняю песенку.
Тень: Миягва торе алавари тог дриеттар. Асфирг кергал монсти турейви глессар. Пикотогона тарллойзи Тра Трагон девлис миягве. Миягве сиа парзоква терелей уигва глесешар. Катрагон, валссаййар, трагон гево бярзимуэй митагве кай.
Реджинальд: Шестерка – первая сытая цифра в арабском ряду. Она наелась, брюшко ее разбухло, вот она и смотрит вперед без боязни. И всем телом своим она обратилась вперед, как спокойная беременная женщина. Она то ли сожрала две птицы или же она беременна двумя птицами. Тройки – это птицы, летящие вперед. Недаром сказано: птица-тройка. Она летит прямо в лицо Четверке. Пятерка решилась было повернуть назад, но ее окликнули. А за шестеркой следует семерка: покачнувшийся воин, пронзенный насквозь стрелой. Он падает в объятия восьмерки, в объятия бесконечности, в объятия строгой симметрии, в объятия Ноля, перекрученного таким образом, чтобы он показал свою изнанку.
Билл: Эй, Гость, зря ты тогда спас ту собаку. Мать нашего хозяина увидела эту сценку, глядя из окна во двор. Она решила, что у тебя доброе сердце, а следовательно, ты подойдешь ее сыну в друзья. Но не к добру ты явился к нам. До твоего появления мы были безглазы, безухи, безроты. И жили в покое, не ведая споров и вожделений. Даже не похрустывали при ходьбе. Но ты нарисовал нам лица, и теперь мы несчастны. Зачем ты спас ту собаку? Не надо спасать четвероногих друзей. Оставь их лучше на произвол их собственной судьбы.
Тень: Алайор эфле.
Вскоре после этого разговора в гости к моим родителям пришли американские журналисты. Моя мама предложила мне побеседовать с ними на их родном языке. Но я не смог сказать ни слова – то ли от застенчивости, то ли я плохо усвоил уроки, полученные от женщины с розовыми веками. Видимо, она не обладала педагогическими талантами. Больше меня не отправляли на станцию метро «Академическая» в ту большую квартиру в сталинском доме. Больше я никогда не видел своего четвероногого друга и его маму – маленькую, заплаканную и не вполне обаятельную женщину с перламутровыми ногтями.
