Мое сочинение о четвероногом друге они мне не вернули. Видимо, кто-то из учителей (может, сам директор) решил забрать его себе ради прикола. Поэтому текст про мутанта-мыслителя, который вы имели возможность прочитать, является реконструкцией. На самом деле я очень смутно помню, что я тогда там написал в том сочинении про мутанта. Помню только, что Четвероногий вовсе не был философом и вообще отличался крайней застенчивостью и немногословием, да и сам я был немногословен в общении с ним (требовалось как-то поддержать липовую легенду о логофобическом неврозе). Жил он не в сталинской квартире, а на даче, в каком-то ветхом домике на отшибе. Помню, текст изобиловал описаниями природы: множество пыльных солнечных лучей и цветущих папоротников… Заканчивалось все трагически. Кажется, пьяный и нервный ветеран войны убил Четвероногого из охотничьего ружья. Хотя Четвероногий и не был животным, но досталась ему пуля, предназначенная для животного.
Что еще мне рассказать о той школе? В мемуарных текстах о детстве принято подробно описывать школьных учителей, их прибаутки, причуды, привычки. Но я смутно помню своих педагогов.
Помню историка Дим Димыча: балагур, острослов. Его принято было любить, но я не любил его и не смеялся его шуткам, хотя только на его уроках мог я рассчитывать на более или менее уверенную пятерку. Смазанно помню кучерявую и черноглазую преподавательницу литературы. Более других помню математика, он меня даже чем-то восхищал: отстраненный старик в песочном костюме с университетским ромбиком на лацкане пиджака. Священная математика, наука наук, внушала мне ужас. Меня потрясала пропасть моей собственной тупости, моего оцепенения на краю исчисляемых бездн данного знания, о котором я полагал, что оно изобретено лишь для того, чтобы терзать детские души, чтобы заронить семена неисцелимого недоумения в извилины невзрослого мозга. Чтобы не внимать его словам, я старался сосредоточиться на лице этого наставника, на внушительном лице старого человека. Ему посвятил я тогдашний свой рисунок «Наблюдение за лицом учителя математики». На этом рисунке лицо педагога изображено прозрачным, и сквозь него виден череп, сложенный из разноцветных кусочков смальты. Других учителей не помню. Зато хорошо помню, как мы с Машей Рябининой пили теплое шампанское во дворике напротив школы, взирая на загадочный деревянный домик, похожий на подгнивающий скворечник. И юная исполнительница русских плясок шептала мне прямо в ухо, щекоча его своим влажными и липкими от советского шампанского губами (мне казалось, она щекочет мой мозг): «Взгляните, Карл, на этот прелый улей, на этот дом, произрастающий на дегте. Взгляните и осознайте, дорогой Карл, что никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда нам не откроется его тайна!»
Танцовщица-подросток была пьяна (на шестнадцатилетних быстро действует пузырчатый напиток) и к тому же оказалась не совсем права. В какой-то момент мне все же пусть не открылась, но приоткрылась тайна этого домика. Впрочем, пришлось подождать десять лет, прежде чем это произошло.
Через десять лет после описываемых событий, ранней весной 1993 года, я оказался внутри этого таинственного домика, похожего на прелый улей или подгнивающий скворечник. Выяснилось, что в этом домике находится мастерская художника Константинова, одного из классиков советской книжной графики. Каждый советский школьник знал его гравированные иллюстрации к поэме Лермонтова «Мцыри», а также к поэме «Витязь в тигровой шкуре». Сам Константинов к 1993 году давно уже умер, а в старинном деревянном домике жил и рисовал внук Константинова и мой близкий друг Ваня Разумов, достойный продолжатель дела своего дедушки на графическом фронте. В 1993 году этот домик сделался космодромом, то есть плацдармом для путешествий в Трансцендентное. Внутри домика все сохранялось, как было при дедушке: стены плотно завешаны картинами (знаменитый график на досуге баловался живописью), а на полу даже, кажется, присутствовала тигровая шкура, на которой нередко возлежали витязи вперемешку с брунгильдами. Мне случалось наблюдать, как живописные полотна текут по стенам оживающим ковром.
