За все время своего существования советский кинематограф создал немало фильмов, ставших культовыми для советского населения. Но если говорить о киногероях, то абсолютно культовыми, всенародными киногероями сделались две фигуры – Чапаев и Штирлиц. И это отразилось в гигантских циклах анекдотов, которые посвящены этим персонажам. В русско-советском космосе предельная культовость, предельное обожание всегда реализуются парадоксальным образом (а может быть, и не столь уж парадоксальным) в форме осмеяния культовых фигур. И это осмеяние (анекдотизация) не только не является формой развенчания или ниспровержения, но, напротив, окончательно утверждает осмеиваемую фигуру в ее сакральном, культовом статусе (возможно, здесь более подходит даже не слово «статус», а еще более воспаряющее словечко «экс-стазис»).
Чапаев (как в фильме, так и в анекдотах) – апогей цельности, это персонаж-монолит, и как таковой он служит идеальной иконой раннесоветского состояния: народный алко-фаллический дзен без разрывов и пауз, глубокий тупизм, снабженный не менее глубокой мудринкой-хитринкой. Мальчишечья развинченная пластика в сочетании с аграрным потерто-станичным личиком.
Такая абсолютная цельность, такая нерасщепляемость, полное отсутствие рефлексии – все это само по себе достаточный повод для рождения комического эффекта. Монолитность смешна, она смешна даже сама для себя, но это не рефлексивный смех, это просто побочный смешок монолита, никак не препятствующий его мальчишечьей активности: выхватил наган, вскочил на тачанку, выебал Анку, отправил телеграммку – все эти движения духа и тела совершаются столь же естественно, как танец осоки на ветру или упругие ужимки гориллы. Смешок монолита, самоирония монолита – они возникают не от нехватки, а от избытка невозможности быть другим (или Другим). Невозможно представить себе, что Чапаев из фильма надевает белогвардейский мундир и притворяется белогвардейцем, – его раскусили бы за полсекунды.
Таков раннесоветский герой, но не таков герой позднесоветский. Этот постоянно носит униформу врага, говорит на языке врага, пользуется повадками, жестами и ужимками врага. Он всегда кажется тем, кем он не является. Он всегда двойной, двоящийся, расщепленный, мимикрирующий. Можно сказать, что он скрывает свою подлинную природу, свою суть. Но одновременно он ее постоянно демонстрирует, поскольку его суть – это расщепленность, мимикрия, раздвоенность. Именно таков Макс Отто фон Штирлиц, главный герой позднего советского мира.
Если анекдоты о Чапаеве извлекают комический эффект из чрезмерной монолитности персонажа, то анекдоты о Штирлице обыгрывают его расщепленность, чрезмерность его шизорефлексии. Вот, например.
Мюллер подходит к Штирлицу:
– Скажите, Штирлиц, сколько будет дважды два?
Голос за кадром: Штирлиц задумался. Он знал, сколько будет дважды два. Но он не знал, знает ли об этом Мюллер.
Но чаще анекдоты о Штирлице связывают двойственность этого героя с двойственностью самого языка, с двоящимися значениями слов. Например.
Из окна дуло. Штирлиц закрыл окно, и дуло сломалось.
Штирлиц выстрелил в упор. Упор упал.
Штирлиц склонился над картой России. Его безудержно рвало на Родину.
Штирлиц открыл сейф и вытащил записку Бормана. Борман визжал и брыкался.
Ну и так далее. Так что – да, я понимал Мишу Лившица. Получается, он тоже был таким расщепленным позднесоветским героем: с одной стороны – еврей, с другой – фашист. Недаром фамилии Лившиц и Штирлиц идеально рифмуются.
Но мне не хотелось принимать какое-либо участие в игрушечном противостоянии хиппарей и фашистов.
Мне было насрать и на тех, и на других. Мне больше нравилось танцевать с девчатами русские танцы либо подметать двор. Да, я стал истовым подметателем школьного двора! То и дело я навязывался, чтобы мне это поручили. Всех это немного удивляло, но в целом относились к этому снисходительно: если парень так хочет подметать двор, то и хуй с ним, пускай подметает. Мне выдавали охуительную метлу, и я шел сметать сухие листья. Подлинно медитативное занятие! Многие думали, что я, наверное, стану дворником. Если мимо проходили парни, то говорили: «Вот Пиво снова двор подметает!» Если мимо проходили девчата, говорили: «Дорогой Карл! Вообще-то мы хотели пригласить Вас немного погулять с нами или пойти вместе в кондитерскую, но мы застаем Вас за вашим любимым занятием, поэтому не смеем более отвлекать Вас, желаем Вам счастливого подметания двора!»
Ну, в таких случаях я, конечно, сразу же бросал метлу и шел с ними гулять или в кондитерскую пить жидкий кофе, кокетничать и жрать коржики с изюмом. Но все равно я обожал подметать двор!
