Вскоре Ваня с Владиком стали снимать вместе квартиру на Арбате. В той квартире мы тоже нередко воспаряли духом. Владик в тот период очень ответственно относился к подготовке трипов, он выстраивал целую декорацию с подсветкой, с какими-то неимоверными кисейными занавесками, звездами из фольги, фотографиями, спрятанными светильниками и прочим. Он мог целый день потратить на заботливое оформление пространства, предназначенного для коллективного психоделического переживания, но ирония заключалась в том, что внутри самого переживания он превращался в некое существо наподобие тапира, которое ходило по комнате на четвереньках, сопело, издавало нечленораздельные звуки явно нечеловеческого типа. И это загадочное животное, довольно упитанное и громоздкое, очень быстро разрушало в процессе своего четвероногого блуждания по комнате ту изысканную декорацию, которую он сам же так ангажированно изготовил. Он обрушивал светильники, он срывал кисейные занавески, закутываясь в них в образе дезориентированного тапира, но самое ужасное – он неизменно добирался до точки, где несколько штепселей воткнуты были в электрические розетки, и там он выдергивал их все до одной, в результате чего бережно иллюминированная комната погружалась в полную тьму, а также замолкала музыка – и это уже была подлинная катастрофа! Потому что поток свободных диссоциаций суть процесс уязвимый и капризный, всецело зависящий от той реки звуков, которую обычно называют музыкой, а также зависящий от источников света, которые должны быть в какой-то степени завуалированы, в стиле детской ночной лампы или же в стиле рождественского огонька. Но без этой лампы, без этого огонька не так уж просто погрузиться во внутренний иллюминированный коридор. Если же вдруг свет гаснет и музыка обрывается, тогда тебя может резко вышвырнуть из пространства полета и зашвырнуть в какой-то непостижимый тупичок, а тут еще в этом тупичке почему-то тусуется некое животное. Остроумная Элеонора называла такую форму Владикиного поведения «ходить свиньей». Но свинья – это все же нечто более или менее определенное, а в таких вот ситуациях ты сталкивался с совершенно неопределимым четвероногим другом, который настолько четвероног, что уже как бы и не друг, а просто дезориентированный тапир.
Почему же он в этом состоянии каждый раз выдергивал штепсели из электрических розеток? Ответ на этот вопрос потребует глубокого психобиофармаонтоаналитического исследования, к которому я в настоящий момент не готов. Скажу одно: реально можно было в таких ситуациях отловить некоторые зубодробительные аспекты психоделического ужаса. Охваченный этим ужасом (я совершенно не помнил тогда и никак не мог сообразить, что это Владик просто ходит по комнате на четвереньках во тьме, вместо этого я мучительно спрашивал себя: «Что это за животное? Как оно здесь оказалось?»), я как-то раз заставил себя встать (что было непросто, тело-то было довольно глубоко анестезировано) и выбраться из комнаты, а после сразу же выбраться из квартиры, оставив друзей своих прозябать во тьме наедине с тапиром или же с трансцендентным кабанчиком.
Я оказался стоящим на лестничной площадке старого дома на Арбате. Тут я осознал, что не готов еще выйти на улицу – слишком вынесенное было состояние. Все стены здесь были плотно исписаны и изрисованы. Видимо, постаралось младшее население дома: дети, подростки и бойкое юношество. Еще один протоинтернет, наскальный чат: все, что волновало сердца и мозги юных жильцов и гостей этой лестницы, выплеснулось на эти стены в виде черных, синих, красных, зеленых, рыжих надписей и рисунков, сделанных маркерами, авторучками, кусочками угля и кирпича, выцарапанных ножом и даже кое-где намалеванных грубой масляной краской.
Цой жив, Винт – говно, Маша сосет у всех, кони козлы, Катя + Гоша + Тоня = любовь, Здесь были Лена и Толик из Сергиева Посада, хую все до пизды, Металлика, Аня соска и давалка, я ебу школу, Борян пидарас, Все кто здесь пишет мудаки, Женя позвони завтра, СУКА и БУКА, Рок рулит, ЦСКА, Катька и Верник дураки и мандавошки – ну и так далее. Все эти тексты, эмблемы, наскальные изображения, криво начертанные номера телефонов наслаивались друг на друга, образуя нечто вроде хаотического узора. Я все стоял словно замороженный и взирал на этот узор – и тут он стал отслаиваться от стен и плыть на меня. Уже прямо в воздухе висели эти буквы и знаки. Посмотрев на себя, я в глубоком ахуе увидел, что на моих руках, рукавах, на моей одежде – везде распространяется эта вязь. Я заставил себя выйти на улицу. Но и здесь все было исписано: тротуары, фонари, витрины магазинов, стоящие в витринах манекены и самовары… Мимо меня пробежала кошка. На ней было четко написано красными буквами: «я люблю Лену» и нарисованы сердце и хуй.
Прошло не менее двадцати минут, прежде чем окружающая меня реальность стала медленно и как бы неохотно очищаться от подъездного палимпсеста.
