Вернемся, однако, к теме мультфильмов, ну и заодно вернемся в семидесятые. Итак, я мечтал тогда стать мультипликатором. На этой волне я подружился с Максом Жеребчевским, гениальным советским художником-мультипликатором (он тоже жил на Речном вокзале, в соседнем доме, моя мама дружила с его женой). Макс водил меня на студию «Союзмультфильм», показывал, как делают мультики, все подробно рассказывал. Рисовали все на целлулоиде вручную, компьютеров никаких не было еще, конечно же. Труд адский. Там закралось в мою душу подозрение, что, наверное, не сделаюсь я художником-мультипликатором. Не для таких ленивых и строптивых скотин, как я, это прилежное дело. Хотя я рисовал тонны рисунков и проявлял в этом направлении поразительную усидчивость вкупе с фанатизмом, но все это были привольные, отвязанные картинки. Несмотря на всю обсессивную детализацию, несмотря на миллиарды тщательно прорисованных деталей, мои рисунки все же не были схвачены никакой дисциплиной. И мне нравилось не знать ничего о том, что нарисует моя рука в следующий момент. Я взирал с восхищением на Макса Жеребчевского и думал: вот подвижник настоящий, вот смиренный аскет. Я знал, что таким не смогу стать никогда. Макс производил впечатление человека высшего, излучающего бездонную и просветленную доброту, на грани святости. В последующие годы он, возможно, переступил эту грань – глубоко погрузился в религию, в иудаизм. Он уехал в Израиль и сделался там рыцарем веры (по определению Кьеркегора). Посвятив себя молитве и Торе, он полностью отказался от низменных и соблазняющих практик – от рисования и искусства. Но в описываемые годы он все еще оставался художником-мультипликатором, причем прославленным. Это именно он нарисовал суперкультовый мультик «Бременские музыканты», который обожала и по сей день обожает вся наша страна. Это именно его рука создала гиперсексуальный образ капризной девочки-принцессы, длинноногой, в коротком красном платье, с косичками. На этот образ мастурбировали все без исключения советские граждане, включая женщин, стариков, детей и домашних животных. Действительно, этот отшлифованный образ гораздо более подходит для массовой мастурбации-медитации, чем лоснящиеся красотки из журналов «Плейбой», которые так вдохновляли Заходера.
Это капризное, избалованное «Не хочу!», изрекаемое элементарным нарисованным ротиком нарисованной принцессы (ротиком, напоминающим маленький ноль, в который ради нужд восклицания трансформировалась утлая лодочка ее поджатых губ), провоцировало гигантское эхо в совокупной душе советского населения, и это мастурбационное эхо отвечало принцессе:
И все же упомянутая троица (Винни Пух, Чебурашка, Ежик-в-Тумане) располагалась так высоко в пантеоне божеств позднесоветского детства, что даже вожделенной принцессе из «Бременских музыкантов» пришлось бы запрокинуть голову, если бы она захотела взглянуть на этих богов. Эти три высших существа обросли анекдотами, как супергерои Чапаев и Штирлиц. Они встали в один ряд с Пушкиным и поручиком Ржевским. К моему большому сожалению, я не могу похвастаться личным знакомством с людьми, приложившими руку к созданию образов Чапаева и Штирлица. Но зато я знавал людей, соорудивших образы младших богов советского мира. Одного из них я уже описал в этой главе – гигантский Заходер умыкнул маленького Винни из туманных британских садов, словно Прометей, крадущий огонь на Олимпе. И передал Пуха в пользование советскому народу. Такие прометеевские умыкания имеют свою традицию в советском детском космосе. Алексей Толстой умыкнул Пиноккио, созданного итальянским священником Коллоди, он превратил его в советского Буратино и избавил от необходимости превращаться в человека. Корней Чуковский присвоил американского доктора Дулиттла и отдал его на растерзание советским малышам, переименовав в Айболита. Писатель Волков умыкнул ради СССР целую охапку персонажей из Wizard of Oz. Слава вам, советские прометеи! Подвиг ваш не устанут восхвалять влажные губы советских, а теперь уже и постсоветских малышей – губы, смоченные сладким какао или же еще более сладкой пузырящейся пепси-колой.
Эта глава вращается вокруг давно отсутствующего огромного шарообразного тела – тела Заходера. Пусть он встроится в мифогенную гирлянду: болтливый эмбрион, микроскопический монаупр, белый дикобраз, сомнамбула, медиум, старая колдунья, горбун, змеелов, малолетний философ с четырьмя ногами, девочка-даун, охотник… Как же обойтись в такой гирлянде без гигантского толстяка, обожающего запивать ледяную ветчину холодным апельсиновым соком?
