Вот такие дзенско-хулиганские перформансы любил осуществлять Анатолий Зверев. Причем он сам вовсе не считал это концептуальным искусством, а совершал это именно как заведомое и хорошо спланированное хулиганство – исключительно ради собственного удовольствия. Гена Снегирёв конкурировал со Зверевым в своих озорованиях, вот только действовал более спонтанно: мог, например, углядеть какого-нибудь очень солидного и важного человека, подойти и с нуля дать ему по роже. Или еще что-нибудь сотворить в этом роде. При этом он обитал в барственной квартире в центре Москвы и располагал барственной женой с темными, длинными волосами, с темными, сонными глазами, которая снисходительно и даже с тайной гордостью относилась к его выходкам. Моя мама приятельствовала с этой то ли девушкой, то ли дамой, ленивой, богемной, слегка загадочной, которая любила выпить чашечку черного кофе с кружочком лимона. Крепкий кофе с лимоном и сахаром в те московские годы считался напитком богемы, но впоследствии, когда я уже жил в Крыму, этот напиток стал ассоциироваться в моем сознании с татарскими придорожными кофейнями, с той только разницей, что вместо сыпучего сахара к горько-кислому напитку татары подают парварду, татарские сахарные шарики, чем-то напоминающие клюкву в сахаре, вот только не столь правильные по форме и не столь пленительные на вкус. Мы часто заходили в гости к этой экстравагантной парочке Снегирёвых. Квартира была обставлена мебелью девятнадцатого века: много красного дерева, ампир, еще ампир, бронзовые и латунные элементы на шкафах и стульях. Тогда все продвинутые люди обставляли свои жилища антикварной мебелью, которая недорого продавалась в мебельных комиссионках (слово, вряд ли знакомое современному читателю, но объяснять мне лень: короче, магазины старых вещей). Пока непросвещенный советский человек, обладающий некоторым достатком, рвал жопу, добывая какой-нибудь дебилоидный итальянский, или югославский, или чешский гарнитур для своей квартиры, записывался в какие-то, пиздец, очереди, копя деньги, в это время продвинутый персонаж спокойно заходил в комиссионку и за весьма умеренные деньги покупал без всякой очереди невъебенный гарнитур из графского или купеческого дома, то есть покупал реально красивые произведения краснодеревщицкого искусства. Но факт этот редко упоминается теми, кто описывает брежневские времена. Населению больше нравится вспоминать о товарном дефиците, а не о реальной доступности великолепных объектов.
Еще более продвинутый человек даже в комиссионку не заходил, а просто находил мебельные шедевры на помойках, как делал мой папа, как делали все умные художники и другие андеграундеры. Роскошные старые вещи тогда совершенно не ценились, и в центре города, где часто умирали старые люди, все эти бесценные сокровища немедленно оказывались на помойках.
Тогдашние столичные жители, подобно Снегирёву, полюбившие рыскать в лесах и глухих деревнях, редко маялись такой хуйней, как нынешние. Никто не «выходил из зоны комфорта», никто не увлекался выживанием в трудных условиях или же самоутверждением за счет преодоления своих слабостей – такой тупизм тогда был не в ходу. Никакого форта Боярд, никаких ролевых игр. Перлись туда за кайфом космического растворения, но при этом иногда чего-нибудь промышляли. Многие, как Солоухин, шлялись по дальним деревням, скупая иконы за бесценок у деградированного или же просто непросвещенного населения. Или же покупали старинную сельскую утварь. Или искали мистические места силы, отлавливали откровения. Снегирёв промышлял вот чем: он разыскивал в глуши разных шаманов, знахарей, целителей. Найдя такого человека, он задруживался с ним (или с ней), привозил в Москву и на некоторое время поселял у себя в квартире. После чего он открывал у себя дома как бы частный врачебный кабинет для знающих. Информация быстро распространялась по кругам, никакой сратый интернет был не нужен. Деньги за лечение Снегирёв и целитель делили пополам и чаще всего весело пропивали совместно. Так что Геннадий, в отличие от Успенского и бывшего Остеррайха, не слишком зависел от детской литературы в финансовом смысле. Поэтому не особо старался: непритязательные лесные истории, нравы бобра, зимние птицы, розовеющие своими перьевыми рубашками на фоне синих снегов…
Особенно запомнился мне один чудовищный бурят, которого Снегирёв привез как-то раз из какого-то особенно дальнего бурятского кармана. Это был огромный человек, на вид пугающе могучий и при этом слегка одутловатый, лысый, рослый, с полушаманским лицом. Он лечил от алкоголизма – в основном женщин. В основном немолодых интеллигентных дам, впавших в болезненную зависимость от спиртного. Надо ли говорить, что сам он при этом пил, как зверь? Пару раз мне случилось стать свидетелем его терапевтических сеансов, и, полагаю, никогда не забуду я этих жутких сценок.
Мы сидим в комнате, пьем кофе с лимоном, рядом Снегирёв с шаманом попивают водку, параллельно рядом на кухне сидит уже пациентка – на вид жена композитора, или академика, или заместителя министра.
