Обратимся к снам и галлюцинациям. Я подозреваю, что меланхолический тип фантазма, который предлагала детям советская культура и которую в девятнадцатом веке предлагала им викторианская, романтическая культура, генетически связан со сновидением, точнее, с определенным пониманием сновидения. И наоборот, современная культура для детей в большей степени связана с галлюцинацией, с галлюцинаторной экономикой и с эстетикой галлюцинации. То исчезновение печали, которое мы наблюдаем, имеет галлюцинаторный характер. Принято считать, что во сне, что бы ни происходило со сновидцем, он всегда имеет дело с границами собственного «я»: постоянно в сновидении прорабатываются мотивы личного прошлого, настоящего и будущего, мотив отношений с теми людьми, с которыми человек связан. Абсолютно другая ситуация с галлюцинациями: никакой персональной замкнутости мы здесь не наблюдаем. Для галлюцинаций характерно стирание эго-концентрированного ядра. В психоделической литературе определение «эго трип» (ego trip) означает «неудавшийся трип». Человек, который желает галлюцинировать, если он не вышел за пределы своего собственного «я», галлюцинирует не очень успешно. Примерно то же самое происходит и с современной культурой для детей. Развитие в этом направлении можно проследить по диснеевским мультфильмам. Прежде всего это связано с количеством образов. В сновидении, как полагают, ограниченное количество образов, их всегда примерно столько, сколько нужно для того, чтобы сновидец смог при желании наделить их определенным значением. Начав с этого сновиденческого принципа, мультфильмы постепенно развиваются в сторону галлюцинаторики. Образов становится больше, чем их можно заметить и рассмотреть, и действуют они все одновременно. И это уже логика и эстетика галлюцинаций: момент экономики средств снимается. Мы сталкиваемся со
Моя мама была настоящей красавицей и, конечно же, модницей. В одежде она знала толк: она ведь училась на художника-модельера (так называлась в те годы профессия, ныне именуемая fashion designer), окончила Текстильный институт и некоторое время этим занималась, пока не склонилась в сторону литературы.
В ее группе учился Слава Зайцев, впоследствии известный и похожий на зайца модельер.
Источником модных шмоток служили тогда отчасти знакомые иностранцы, но нередко шили и на заказ. Обшивал московских богемных модниц в те годы портной по фамилии Квадрат. Это была не кличка, а настоящая фамилия, и Квадрат полностью ей соответствовал: очень небольшой и действительно совершенно квадратный (точнее, кубический) еврей, признанный мастер своего дела. Все московские продвинутые модницы шили у Квадрата. Но затем появился еще один виртуоз портняжного дела, который вполне мог соперничать с Квадратом. Молодой, кучерявый, в маленьких очках. Называли его Лимон. Если московская модница надевала, например, блузку от Лимона, а поверх блузки – пиджачок от Квадрата, то это называлось на остроумном языке того времени «лимон в квадрате». Мы с мамой часто ходили то к Квадрату, то к Лимону по маминым шмоточно-портняжным делам, но к Лимону не только лишь ради модной одежды. Всем в кругах, конечно же, стало немедленно известно, что Лимон не только отличный портной, но и гениальный поэт.
Так появился в нашей жизни Эдик Лимонов, впоследствии великий русский писатель и лидер Национал-большевистской партии (НБП[3]). А в ту пору портной-виртуоз и великолепный стихотворец, недавно явившийся в Москву из Харькова.
Московская подпольная среда представляла собой чувствительный и отзывчивый организм, поэтому Лимону не потребовалось долго доказывать всем свою гениальность: все и без того поняли сразу же, что стихи охуенные. И после примерок и обмерок, естественно, наступало время чтения стихов. Во время тех визитов было мне лет пять, полагаю, так что вряд ли лимоновские стихи уже тогда запали мне в душу, но конфабуляция вещь могучая, так что теперь мне мнится, что с тех самых давних пор запомнились мне строки:
