Ну конечно же, присутствовала тогдашняя лимоновская жена Леночка Щапова по прозвищу Козлик. Она любила, пританцовывая, порхать по квартире в полупрозрачных трусиках и в какой-нибудь шелковой разлетайке-распашонке, которая разлеталась и распахивалась на ее теле, позволяя созерцать элегантную небольшую грудь этой молодой дамы.
Не прошло и полгода с нашего с ними знакомства, как эта парочка уехала в Америку. Лимонов успел сшить моей маме тройку штанов клеш, парочку блузок и темно-синий бархатный пиджак со стоячим воротничком. Вначале они добрались до Вены, где Леночка Козлик искупалась голой в городском фонтане. Совершила она это деяние не в силу капризной мечтательности, а в рамках стратегии завоевания западного мира: им казалось, вокруг этого купания нимфы может вспыхнуть маленький скандальчик, который сразу же привлечет к этой паре должное внимание. В нынешней Вене это, возможно, и сработало бы, но тогда в так называемом свободном мире действительно еще дышалось свободно – ну, во всяком случае, посвободней, чем сейчас. Поэтому скандальчика не получилось. К обнаженной купальщице приблизился полицейский и галантно произнес: «Прохладное утро, мадам. Вы не простудитесь?» Никакого иного резонанса эта влажная акция не возымела.
О приключениях уехавшей пары мы узнавали из писем, которые Лимон передавал в Москву с оказиями: их привозили дружественные нашим кругам иностранцы, и каждое такое письмо писалось не лично кому-то одному, но сразу всему московскому андеграунду в целом. Получивший такое письмо, согласно традициям того времени, должен был устроить один или несколько званых вечеров, где письмо зачитывалось вслух. Лимоновские письма обычно зачитывал всеобщий друг Дима Савицкий. Впрочем, этот смуглый молодой человек имел обыкновение вызывать к себе столь ласковое отношение со стороны своих знакомых, что никто никогда не называл его Димой – исключительно Димочкой. Димочка Савицкий был искусен в теннисе. После того как Евгений Александрович Евтушенко потерпел крах в качестве моего теннисного инструктора, Димочка по просьбе моей мамы некоторое время пытался учить меня этой благородной игре на коктебельских кортах. В отличие от вспыльчивого Евтушенко, Димочка не бесился от моей тупости и необучаемости, он всегда пребывал в ровном и невозмутимом расположении духа, но, столкнувшись с непробиваемым идиотизмом своего ученика (то есть меня), Димочка вскоре вежливо уклонился от продолжения занятий. К тому же он и сам вскорости эмигрировал, так что закончились публичные чтения лимоновских писем, некому стало их читать вслух, да и сами письма перестали приходить: Лимонову стало не до писем. О дальнейших событиях, с ним связанных, мы узнавали из блуждающих слухов, из разговоров и сплетен, а впоследствии из текста лимоновского романа «Это я – Эдичка», где эти события описаны.
В Нью-Йорке коварный и ветреный Козлик покинул Лимона. Предательство Козлика погрузило поэта в мир страданий и потерянных блужданий, виртуозно описанных в романе. Кульминацией этих блужданий стал оральный intercourse с полукриминальным (или даже всецело криминальным) негром, что свершилось где-то на тухлых задворках стремных нью-йоркских улиц. Хуй этого безымянного негра в каком-то смысле осеменил русскую прозу, сообщил ей новое дыхание – в силу этого обстоятельства тот неизвестный чернокожий, не знавший (скорее всего) ни единого русского слова, может по праву считаться вторым по значимости после Александра Сергеевича Пушкина отпрыском африканских земель в истории нашей словесности.
Лимонов всегда руководствовался убеждением, что все происходящее с гением само по себе гениально и значимо. В данном случае это убеждение полностью себя оправдало.
Что же касается Козлика, то мне довелось еще раз увидеть ее через много лет после тех дней, когда она пританцовывала, полуобнаженная, в поле моего детского зрения в недрах блаженных семидесятых годов. Случилось это в Риме, в полуснежную предрождественскую ночь 2001 года. Мой друг Глеб Смирнов (он же Амадеус Венецианский) к тому моменту давно уже жил в Италии и знал там всех и каждого. Он и привел меня на то ли рождественский, то ли предрождественский ужин в дом графа и графини де Карли.
