Я только мычу и мотаю головой, не уверенная, что это – знак согласия, потому что мышцы перестают слушаться. Поэтому на всякий случай цепляюсь ему в волосы и тяну к себе, и сама тянусь, чтобы заполучить этот грязный мокрый поцелуй, который Кай дарит с влажным развратным звуком. И приподнимаюсь ему навстречу, толкаюсь вперед, прямо под горячий острый язык, который слизывает с меня все до капли. Я трусь об него так сильно, что колючая щетина оставляет на нежной коже царапины, и боль смешивается с удовольствием, пока он сосет меня так грубо, что мир перестает существовать.
Тусклая реальность трескается, и я вместе с ней.
Даниэла кончает так громко, что вряд ли соображает, с какой силой сжимает мою голову ногами. Я практически глохну, но все равно слышу каждый ее звук, каждый стон и каждую грубость, которую моя Принцесса неожиданно выкрикивает в приступах сладких судорог.
Я не люблю лизать женщин между ног и делал это всего пару раз за всю жизнь, потому что эта ласка – она очень особенная, что-то слишком интимное для меня, чтобы размениваться ей на случайных девок. Но Даниэлу я хотел попробовать с первого дня, как увидел. Там, в кафе, когда она сидела мокрая и взъерошенная, явно не в своей тарелке, я ощутил эту тягу так сильно, что, когда она ушла, не смогли заглушить ни бухлом, ни кофе. И потом, позже, когда Принцесса снилась мне, я просыпался посреди ночи с болезненным стояком и вкусом на языке, которого просто не могло быть, но который я отчаянно пытался удержать.
И сейчас я готов вытрахивать ее языком, словно какое-то животное, потому что дурею от ее сладости во рту, и от того, какой развратной она становится, когда получает эту ласку от меня.
Но у нас для этого целая неделя впереди, а пока…
Я толкаюсь в нее мокрую двумя пальцами, и Даниэла стонет, инстинктивно задирая задницу прямо в такт моим движениям. Свободной рукой расстегиваю джинсы, стаскиваю их и думаю о том, что рука на собственном члене – это гребаная плохая идея, потому что я реально, на хер, прямо сейчас кончу просто потому, что вижу, как она жадно насаживается на мои пальцы.
Поэтому, когда я подтягиваю ее на край дивана и толкаюсь прямо в эту сладкую влагу, это получается чертовски грубо. С громким ударом, словно столкнулись два локомотива, и я вгрызаюсь в губу, чтобы сдержать несвойственный мне то ли стон, то ли рык. И Даниэла откликается громким всхлипыванием, запрокидывает голову, выгибаясь тугим мостиком. И ахает снова, когда выхожу почти до конца и опять не могу сдержаться, поэтому тараню ее так, будто от этого зависит мое настоящее и будущее.
Я бьюсь в нее, словно умалишенный, без тормозов, грубо и жестко, натягивая на себя маленькое худое тело, жадное и горячее. Принцесса хнычет, стонет, брыкается, но только потому что жадно хочет получить меня всего. И с каким-то адским блеском в глазах сжимает меня внутренними мышцами - так, что я окончательно охуеваю от происходящего. Звезды в глазах просто как блядский фейерверк, и еще какие-то долбаные колокольчики, которые смешиваются вместе с нашими с Принцессой стонами в унисон.
Я, блядь, просто забираю свое. Как какое-то животное, заполняю собой свою самку.
И будь я проклят, если она не кончает так же сильно, как и я, вгрызаясь в мою шею, как ненормальная.
Я полностью опустошен в ней. Весь, мать его, выжат ею.
И чувствую себя просто охуеть, как хорошо.
Мы дышим тяжело, как после забега, и какое-то время просто не двигаемся, полностью лишенные контроля над своими телами. Ее кожа блестит от пота, волосы прилипли ко лбу и соски, когда пробегаю по ним ладонями, почти болезненно покалывают кожу.
— Все хорошо? – спрашиваю, когда ко мне возвращается способность говорить.
Даниэла улыбается в темноте комнаты и поднимает руки, чтобы погладить крылья у меня на груди. И внутри все сжимается, и кажется, что я родился на свет, чтобы меня трогали именно эти руки, и чтобы дышать разделенным именно с этой женщиной одним воздухом. Какая-то долбанутая на всю голову романтика, от которой я бы сам плевался, но ведь это – Даниэла, и в ней прекрасно абсолютно все. Даже чужой ребенок, о котором я стараюсь не думать.
Я беру ее на руки и отношу в постель, укрываю - и Даниэла зевает, даже не трудясь прикрыт рот ладонью. Акт полного доверия, признания меня «своим», как будто мы давно женаты и нам незачем кисейничать друг перед другом.
— Я был поздним ребенком, - зачем-то говорю ей, когда Даниэла прижимается к моему боку. – Мама тоже долго не могла… ну, как ты.
