— Меня, наверное, скоро будут искать… — лениво проговорила я, лежа на голом плече Эйдана и равнодушно глядя в потолок. — Даже странно, что до сих пор не ищут.
— Дождь, — меланхолично проговорил он.
Мне как будто вдруг стало наплевать на весь мир за порогом нашего убежища.
Но так не может продолжаться вечно.
Я резко села, прижимая спущенный лиф платья к груди.
— А давай убежим! Эйдан, пожалуйста, давай убежим вместе! Прямо сейчас. Я ничего не хочу, мне ничего не нужно! Мне всё равно, кто ты. Пожалуйста, давай убежим!
Обернулась, с надеждой посмотрев ему в лицо.
Она была такой робкой, эта надежда. И такой безумной.
Эйдан лежал, подложив руку под голову, и покусывал травинку. Глядя на меня с непроницаемым выражением. Смотрел так долго, очень долго, прежде чем ответить.
Но ещё прежде, чем сказал эти слова — моя надежда уже умерла в груди, а крылья, что поднялись за моей спиной, рассыпались чёрным пеплом.
— Не думаю, что это хорошая идея, Марго.
У меня вся кровь отлила от сердца.
Я вскочила, торопливо оправляя юбки.
— Всё ясно.
— Что тебе ясно, несмышлёныш?
— Я тебя не виню. Я сама предложила себя, как последняя… ты просто взял предложенное. Прощай.
— Да стой ты! — рявкнул Эйдан, когда я опрометью бросилась к дверце стойла. Распахнула её, больно стукнувшись плечом. Глаза застилала мутная пелена, я уже не видела, куда иду.
— Не надо за мной ходить. Я не хочу больше ничего слышать. Довольно.
— Марго, мать твою!! Стой, кому говорят! Я не могу бежать за тобой голышом! Пр-роклятье… ай, да как знаешь!.. Совершенно сумасшедшее создание.
Кажется, у меня за спиной в дверцу стойла полетел со зла тяжеленный сапог. Пусть.
Я бы не выдержала того разговора, в котором он бы взывал к моему разуму и объяснял, почему простой конюх не может взять с собой избалованную неженку, которая ни к чему не годна, кроме как валять её по сеновалам.
Мне хотелось поскорее забиться в какую-нибудь нору и оплакивать свою глупость.
Пока добралась до дома, вымокла до нитки.
Оказалось, что меня и правда искали. Но я впервые в жизни просто ушла, оставив матушку посреди нотации, — так, что у неё отвисла челюсть.
Впрочем, обошлось без последствий. У меня очень быстро начался самый настоящий жар и лихорадка, и все странности моего поведения списали на простуду.
Три недели я провалялась в постели, не в силах двинуться с места. Мать сердилась. После того, как наш семейный лекарь убедил её, что со мной всё хорошо, просто надо меньше бродить под дождём, и я непременно скоро пойду на поправку, она стала регулярно приходить, стоять над моей постелью и высказывать мне за моё безрассудное поведение. Знала бы она, насколько на самом деле оно было безрассудным… наверное, её бы хватил удар.
Поездку отложили до моего полного выздоровления. Матушка утешалась тем, что по крайней мере, платья успеют дошить в срок. Правда, снова придётся снимать мерки и ушивать, потому что я сильно похудела. Аппетита не было совсем, никакого. В меня едва лезла ложка куриного бульона, всё остальное вызывало отвращение, стоило бросить взгляд.
Из Честертон-хаус пришло письмо, которое матушка немедленно зачитала мне, сияя от восторга, пока я пряталась с головой под одеялом. Но и туда доходили слова.
— Пишут, что с нетерпением ждут твоего прибытия! Разумеется, я не сказала, что ты болеешь. Кому нужна болезненная невеста. Списали на отцовский радикулит. А вот, послушай! Пишут, что «считают дни до встречи». Ты слышишь, Марго? Что за избалованная девчонка… доктор сказал, тебе давно уже можно подниматься с постели! Ну, выйди хоть в парк!
Но мне не хотелось. Вообще ничего.
Ещё неделю назад у меня должны были прийти «красные дни». Но ничего не было. Счастье, что новая служанка не разбиралась в моём календаре.
— Поднимайся! Немедленно.
Сквозь резко отдёрнутые шторы меня ослепил бледный дневной свет. В моём состоянии крота — ну, или летучей мыши — в котором я пребывала в последнее время, и такой показался мне невыносимым.
— Прекрати симулировать, — поджала губы мать, глядя на меня с высоты, и одаривая своим фирменным инквизиторским взглядом. — Ты больше не станешь вести себя как ребёнок, которому впервые в жизни отказали в удовлетворении каприза.
— Моя жизнь — это не каприз… — прошептала я.
Она сделала вид, что не услышала.
Поверх одеяла мне в ноги швырнули что-то объемное, пышное, противно-поросячьего цвета.
— Примерь. Бархат, как ты и хотела.
Как-то не так я себе представляла «бедро укушенной нимфы»… или как оно там.
Я села в постели, ощущая во рту противный металлический привкус. Голова немедленно закружилась.
— Вы с отцом отправляетесь в путь ровно через неделю. Я написала в Честертон-Хаус, вас будут ждать. По твоей вине вы упустили благоприятную погоду, и скорее всего уже ляжет снег, когда вы наконец-то тронетесь. Если у отца и правда обострится радикулит из-за холода — знай, что это будет исключительно твоя вина!
От количества вины на моих плечах у меня скоро уже станет потрескивать позвоночник.
