Я снова промолчала, потому что это была единственная выигрышная тактика, когда леди Исадора Клейтон заводилась так, как сейчас. Она сложила руки на груди и добавила:
— И я хотела наконец-то поговорить с тобой более подробно о твоём будущем женихе. Мы многое должны обсудить. Как я слышала, у него крайне, крайне непростой характер. Ты должна будешь держать свой гадкий нрав в узде, и не дай бог хоть одна твоя строптивая выходка…
— Я буду тише воды, ниже травы, матушка, — перебила я, кутаясь зябко в одеяло. — А теперь можете дать мне немного побыть одной? Я еще не вполне здорова. Хочу полностью оправиться к поездке.
Не могу же я ей прямо сказать, что ни единого слова не хочу слышать про этого своего жениха. Мне становится плохо от одной мысли. Вряд ли матушке понравится, если меня стошнит прямиком на новое платье.
Она дала по мне два разряда молний из глаз, но всё же не стала продолжать разговор.
Молча развернулась и с королевской осанкой выплыла из комнаты. Аккуратно прикрыв за собою дверь. Потому что истинные леди, разумеется, не хлопают дверью, даже если злы, как сто чертей.
Я вяло провела кончиками пальцев по ткани платья. Бархат ластился к коже, был чуточку прохладным наощупь.
Воспоминания, как обычно, подкрались без предупреждения и ударили так, что перехватило дыхание. Его голос приходил ко мне снова и снова — во снах и наяву. Я видела смеющийся чёрный взгляд, стоило закрыть глаза. Моя кожа до сих пор горела и ныла, помня о прикосновениях. А губам было больно, так хотели они поцелуя. Сотни, тысячи мелочей — запахи, звуки, дыхание… — я помнила каждую деталь, каждую черту, каждый миг. Как много их набралось за такое недолгое время!
Это был кошмар наяву, в котором я жила все эти дни, и из которого никак не могла выбраться.
Но я должна была.
Я откинула одеяло и встала. Тонкая ночная сорочка висела как на вешалке на моём исхудавшем теле. Интересно, когда начинает быть заметен живот? Я не успела спросить у Полли, а теперь уже не у кого. С новенькой, Люси, я разумеется подобных разговоров разговаривать не буду. У меня большие подозрения, что она «стучит» матери и докладывает даже о том, сколько ложек я проглотила за обедом.
Босые ноги зябнут на полу, ковёр не спасает. И правда, очень похолодало.
Я подошла к окну и впервые за долгие недели посмотрела в него.
Листья облетели.
Все до единого.
Стылый ноябрь пришёл на место моего самого счастливого и горького октября, и голые чёрные ветки жалко покачивались на ветру. Я села на подоконник, прислонилась виском к холодному стеклу и долго-долго смотрела на свинцовое небо и облетевший парк. Такой же печальный и одинокий, как моя душа.
Стекло быстро покрылось испариной от моего дыхания. Но мне нечего было на нём рисовать.
Я положила ладонь на живот.
Что же делать? Долгие дни мои мысли крутились вокруг этого простого вопроса.
В конце концов, я решила, что не имею права расклеиваться, и должна взять себя в руки. Упорные размышления привели меня к нескольким простым выводам.
Первое. Рассказать никому дома я не могу. Страшный скандал, непредсказуемые последствия.
Второе. Опереться мне не на кого, а единственное, что имеет теперь смысл, это мой ребёнок. Только мой — а значит, позаботиться о нём я должна любой ценой.
Третье. Прямо сейчас сбежать я не смогу. После моей выходки с прогулками под дождём за мной так пристально наблюдают, что даже до ванной комнаты — прямо по коридору — я иду в сопровождении служанки, которая так и дежурит под дверью. На ночь двери в Клейморе всегда запирались, а в окно я, разумеется, прыгать не могу.
Четвёртое.
Закономерный логический вывод из всего ранее сказанного. Единственная для меня возможность — это усыпить бдительность родителей, всячески изображать покорную дочь и отправиться-таки в ненавистный Честертон-Хаус. С собой на всякий случай побольше украшений. Это не будет выглядеть подозрительно, поскольку матушка сама же хотела, чтоб я блистала в гостях.
Ну и дальше… дальше мне рисовались два пути. Оба в равной мере отчаянные.
Я собиралась внимательно посмотреть на этого своего «жениха». Была небольшая вероятность, что престарелый лорд собирается жениться вовсе не на мне, а на моём приданом. Если я увижу, что он не проявляет ко мне никакого неуместного внимания, есть вариант попытаться открыться ему. И честно рассказать о том, что или он теряет такую выгодную невесту и все наследство герцога Клейтона в результате скандала, когда я открою всем свою беременность, или… берёт меня в жёны беременную, признав моего ребёнка и выдавая его за своего. Разумеется, второй вариант предполагал, что он лично меня и пальцем не коснётся, никогда.
