Бармен отеля «Ритц» полностью

Сегодня я распахну двери замка и впущу освободителей, – шепчет он в по-прежнему пустом зале. – И если все пройдет гладко, смогу выйти сухим из воды – со всем, что накопил…

Лучано.

Франк прямо видит его фигуру у входа. Теперь, когда мир не за горами, он догадывается, что больше не увидит мальчика. Иначе он бы давно дал о себе знать. Держись, Франк, нельзя плакать. Он не смог его спасти и будет нести этот крест до конца. Но он переживет и это. Франк пережил две войны, и каждая унесла близких ему людей. Он уже понял, что человек сначала плачет, а потом собирается с силами и живет дальше. К лучшему это или к худшему, но у несчастья короткая память.

Он вспоминает Бланш. Бланш, побежденную собственными демонами.

Бланш, так долго страдавшая от одного из худших изобретений человечества. Бланш, так сильно и тайно любимая им. На лице у Франка возникает невольная улыбка: посреди четырехлетнего хаоса он хотя бы изведал – пусть даже мимолетно, что значит любить. Любить кого-то больше, чем себя. Неважно, что чувство не было взаимным, оно станет самым дорогим воспоминанием.

Мы рождаемся в одиночку и в одиночку умираем. Между этими двумя точками каждый борется с одиночеством, как может.

Сегодня он выпьет за здоровье избранницы своей души.

Да хранит тебя Провидение, ты заслужила отдых.

А если подступят слезы, не надо их скрывать.

И снова шаги в коридоре.

Опять возвращается Жорж?

Нет. Дверь со стороны улицы Камбон распахивается пинком – их много, в коридоре гогот и крики. Франк напрягается, и вдруг чей-то крик, громче и басовитее других, перекрывает все:

– Эгей, фрицы, на выход!

Он знает этот голос.

– Come on, boys!

Возможно ли это?

Это голос Хемингуэя.

Папа вернулся!

Франк слышит его, и сердце начинает колотиться.

Не плакать, сейчас нельзя.

Все случилось так быстро. Пятница, 25 августа, день избавления, впереди выходные. Жизнь снова стартует с того места, на котором она замерла. Франк слышит голос Клода Озелло; сам директор спустится, чтобы поприветствовать Хемингуэя и всех остальных. В коридоре люди толпятся, окликают друг друга, что-то выкрикивают, смеются. Это всего лишь людской гомон, но бармен отличит его от всех остальных: к нему идут те, кто хочет пить и веселиться.

Дверь бара открыта, но Хемингуэй толкает ее плечом. И гордо, грудью вперед, встает в дверном проеме.

– Хэй, Франки! Как жизнь? – спрашивает он так, словно расстался с барменом месяц назад.

На лице Франка расцветает улыбка. И тут же исчезают четыре года ада.

– Привет, папа! – говорит Франк.

– Чертяка, сколько лет, сколько зим!

– Да уж точно! Добро пожаловать в рай…

Карл-Генрих фон Штюльпнагель в 1940 г.: © akg-images / TT News Agency.

Отто фон Штюльпнагель: © akg-images / picture-alliance / dpa. Hans Speidel en 1944: © akg-images / ullstein bild.

Эрнст Юнгер в 1947 г.: © akg-images.

Саша Гитри, около 1920 г. (Abel, Paris): collection particulière © akg-images.

Коко Шанель в 1937 г.: © Boris Lipnitzki / Roger-Viollet.

Мари-Луиза Ритц в 1952 г.: © Photopress Archiv / Keystone / Bridgeman Images.

Жор Шоер: Courtesy of Ritz Paris. Hans Elmiger: © DR.

Клод Озелло в 1948 г.: © Keystone-France / Gamma-Rapho. Blanche Auzello: © DR.

Франк Мейер: © DR.

Чудом выжившего после попытки самоубийства Карла-Генриха фон Штюльпнагеля доставляют из Верденского госпиталя в Берлин, где 20 августа 1944 г. судят и приговаривают к смерти за то, что он, находясь в Париже, участвовал в подготовке покушения на Адольфа Гитлера. В тот же день главнокомандующий оккупационными силами вермахта во Франции повешен на мясницком крюке.

После войны Отто фон Штюльпнагель арестован в Германии и в 1946 г. доставлен в Париж. Два года спустя, за несколько дней до начала судебного процесса, первый главнокомандующий оккупационными войсками Франции повесился в своей камере тюрьмы Шерш-Миди в 6-м округе Парижа.