Барон и рыбы полностью

Одновременно роман Петера Маргинтера — от предыстории и имен героев до событий, сюжетных поворотов, мест действия — пронизан алхимической тематикой и символикой (аналогию можно обнаружить в романе Густава Майринка «Голем» (1915), сложно выстроенном на цветовой, фигурной, числовой символике каббалы). И девиз рода Кройц-Квергеймов («Сойди вглубь земли. Очистившись, ты отыщешь сокровенный камень»), и само путешествие барона (по воде — в далекую Шотландию за поддержкой и помощью к буйному и древнему роду Маккилли, по воздуху — на борьбу с австрийскими властями, отнявшими по ложному навету сокровища и коллекции барона, под землей — в поисках небывалого чуда, поющих рыб) представляет собой известные из алхимической философии стадии на пути к высшей мудрости — к философскому камню. Любопытна в этом смысле одна из ключевых сцен романа: в глубокой подземной пещере барон и Пепи, его черный слуга, занимаются, казалось бы, вполне прозаическим и земным делом: Пепи старательно записывает мелодии, издаваемые таинственными обитателями подземного озера, а барон, при помощи фотоаппарата старинной конструкции, пытается, как истинный ученый, сфотографировать загадочных существ. Внимательному читателю эта сцена говорит и о другом. В романе уже мелькнула фамилия Михаэля Майера, автора стародавней магической книги «Аталанта фугиенс» (1617) (См. прим. ^{68}). Барон вместе с Пепи пытается совершить то, к чему устремлена книга Майера: соединить мелодию (звук), ее запись (знак) и изображение поющего (образ) в одно целое, в Высшую субстанцию. Барону удается достичь высшей мудрости лишь в конце романа: он пройдет несколько стадий трансмутации (уменьшение под микротором, самопроизвольное превращение в рыбу, перенос «Я», «Персоны» в искусственное тело). На мой вкус, заключительные страницы романа менее удались Петеру Маргинтеру. Здесь вымысел, сказка слишком явственно вступает в свои права, не подсвечивается реальностью, не ведет с ней полную юмора и тончайших нюансировок игру — и проигрывает в занимательности («а что же дальше?» — этот вопрос снимается скороговоркой перечисленными научными успехами перерожденного барона), в многозначности (завершающие роман авторские рефлексии вперемешку с цитатами из Сартра, Хельмута Плесснера и Новалиса не спасают ситуации) и, что, на мой взгляд, особенно важно, в юморе (серьезно-торжественный тон исключает улыбку, ведь, по известному выражению Роберта Музиля, столкнувшегося с аналогичной проблемой, «мистики не смеются»).

Есть в романе еще один сквозной персонаж — упоминавшийся уже секретарь барона Симон Айбель, с историей которого Маргинтер связывает многие из дорогих ему идей и представлений. Симон, вполне обычный и конкретный молодой человек, что называется, «представитель своего сословия» (вспомним родительские письма, их тональность, стилистику и тематику, предупреждения «яблочку», падающему слишком далеко от «яблони»), с помощью встречающихся на его пути людей, а затем и самостоятельно обнаруживает в себе магические, сверхчеловеческие качества. Ему открывается возможность божественного пресуществления, состояния абсолютной свободы, доступной только богам, а не человеку. И Симон принимает «сверхчеловеческое» и одновременно очень человеческое решение: он отказывается от божественного дара. Стремление к истине и совершенству для него дороже и ценнее, нежели обладание истиной и совершенством: ведь совершенство (завершение) есть смерть, окончание движения, неподвижный Абсолют.

Любопытна и другая сторона в истории Симона. Герой дерзко «показывает нос» еще одной, достаточно низменной, но тоже «совершенной», завершенной, статической форме существования — он оставляет чиновничью службу, порывает с наскучившей и бессмысленной иерархией, в которой мог рассчитывать на довольно высокое место. Эта история — своего рода обратное отражение истории автора. Петеру Маргинтеру, в 1971 г. поступившему на дипломатическую службу (он работал в австрийских посольствах в Турции и в Англии, а сейчас возглавляет «Австрийский институт культуры» в Лондоне), стать свободным художником не пришлось. В одном из своих эссе (1982) он подробно и не без привкуса горького юмора размышляет об этом так: