— Спасибо, — произнесла она и вытащила из кулька каштан.
— Пожалуйста, место в середине, чтобы было хорошо видно. — Симон положил деньги в суповую тарелку, судя по всему, для этого и предназначенную, и получил зеленый билет. — Холодно.
— Да.
Завороженный взглядом темных глаз, Симон попытался завязать беседу:
— Неприятно, должно быть, разъезжать в эту пору.
— Все лучше, чем так прозябать, — девушка пренебрежительно махнула рукой в сторону дома напротив.
— Откуда вы знаете, что я там живу?
— Не собираюсь брать свои слова назад.
— Ну разумеется: дом поистине отвратительный. Не знаю, однако, предпочел ли бы я столь определенно теплу прочного дома жизнь в продуваемом со всех сторон фургоне где-нибудь на окраине незнакомого города. Верно, летом странствовать очень весело, но теперь, поздней осенью…
— Мы живем свободой и искусством!
— И вы полагаете, что в таких вот домах нет никого, кто был бы свободен и жил искусством?
— Уж не вы ли, сударь?
Девушка насмешливо рассмеялась и повернулась к толстому прыщавому мальчишке, швырнувшему на тарелку пригоршню мелочи и получившему фиолетовый билет. Симон снисходительно покачал головой. Девушка больше не удостаивала его вниманием. Человек в алом приподнял грубую попону и пропустил его.
— Натоплено, — ободряюще шепнул он.
Вокруг посыпанной мокрыми опилками арены в четыре ряда стояли красные скамейки. Маленький морщинистый человечек взял у Симона билет и показал место. Тот уселся, поплотнее закутался в пальто и, задумчиво очищая последний каштан, разглядывал немногочисленных зрителей, над покрасневшими носами которых поднимался белый парок. Он ясно видел, как его соседи шевелят в башмаках застывшими пальцами. Представление началось.
После парада-алле из трубы огромного граммофона понесся квакающий марш, а морщинистый карлик и какой-то мулат собрали из отдельных частей клетку, соединенную решетчатым туннелем с отверстием в стене шапито. Всемирно известный клоун Тави усердно мешал им сделать это. Он поливал их из сифона, лупил по головам свиным пузырем и скакал, как обезьяна, по решеткам, которые они таскали на манеж. В конце концов он уселся посреди клетки, мотая головой и изображая собачку, которая служит. Марш неожиданно оборвался, всемирно известный клоун с любопытством поглядел в туннель, испустил вопль ужаса и, как угорь, выскользнул из клетки. Со скучающим видом появился старый взъерошенный лев в сопровождении Жана Санпера, плечистого загорелого мужчины в фантастической генеральской форме. Щелкнув каблуками белых сапог, он подкрутил черные как смоль усы, вставил в левый глаз монокль, щелкнул хлыстом и приветливо сказал льву: «Мануэль, алле!»
Мануэль зевнул, выгнул тощую спину и нехотя встал на задние лапы. Желтыми кошачьими глазами он покорно и безучастно следил за хлыстом, которым водил перед ним укротитель. Затем прикатили круглую тумбу, и лев осторожно на нее забрался. Его повелитель поднял увитый бумажными цветами обруч, Мануэль еще раз зевнул, небрежно потрогал обруч лапой и наконец, помедлив, прыгнул сквозь него. Жан Санпер ногой отодвинул тумбу к решетке. Граммофон заиграл менуэт, и Мануэль неуклюже закружился вокруг укротителя, следуя за концом хлыста. Музыка вновь прервалась на середине такта. Только решетки тихо поскрипывали.
Жан Санпер подошел к Мануэлю, обеими руками раскрыл ему пасть и поцеловал в черный нос. Потом повернулся к публике, сунул в карман монокль и ответил по-военному коротким поклоном на жидкие аплодисменты. Широким жестом он отослал льва из клетки и четким шагом последовал за ним.
Тут к клетке снова бросились морщинистый карлик, мулат и всемирно известный клоун. Они как раз откручивали стальные штанги, державшие ее, когда послышались жалобный визг и яростное рычанье, и по туннелю в клетку опрометью бросилась беленькая собачка, а за ней — лев; огромным прыжком он кинулся на зверька и раздавил его лапами о стальные прутья. Со злобным рыком лев навалился на собачку и вонзил зубы в нежное подергивающееся тельце.
Примчался Жан Санпер, на этот раз вооруженный огромным сверкающим револьвером. В левой руке — хлыст. «Назад, Мануэль!» — приказал он льву.
Рыча, Мануэль поднял царственную голову и принялся грозно мести хвостом по опилкам. Потом встал и медленно удалился. Походка его была полна сдержанного ликования.
Часть зрителей окаменела, другая теснилась к выходу. Громко заплакали двое детей. Но прежде чем первые добрались до дверей, появился человек в алой мантии и поспешно забрался на низкий бортик, отделявший манеж от публики. Меховой воротник расстегнут, по подбородку, под которым трепетал голубой артистический бант, скатились две тяжелые слезы.
— Не уходите, дамы и господа, не уходите! Это ведь… это ведь просто маленькая собачка… маленькая собака… Простите нас… Представление продолжается! Сегодня Чико станцует один.
