Обладатель алой мантии уткнулся пурпурным носом в клетчатый платок, потрясенно высморкался и умоляюще повторил просьбу. Симон понял, что при всей скорби о погибшей Чиките ему важнее было удержать публику от требования назад платы за вход. Пусть уж директор Ваден-как-его-там оставит себе деньги! Но вид залитой кровью собачки, все еще неподвижно лежавшей в клетке, отравил Симону вечер. Пока остальные зрители усаживались на свои места, он встал и вышел. На улице бросил взгляд в окошко кассы. Девушки с красивыми печальными глазами не было. Наверное, подумал он, она теперь пляшет на канате с тремя Феллини, а не то ею жонглирует китаец. Но он не вернулся.
Когда час спустя Симон в комнате у вдовы Швайнбарт задул горящую на тумбочке у кровати свечу, с площадки до него донесся тоскливый собачий вой.
Как всегда по утрам, вдова Швайнбарт разбудила Симона, забарабанив в дверь твердыми костяшками пальцев и прокричав:
— Г-н доктор, вставайте!
— Не сегодня, — отвечал Симон, с головой укрываясь стеганым одеялом и снова засыпая. Вдова убралась на кухню, не помешав следующему сновидению.
Во второй раз его разбудило солнце, и на этот раз — окончательно. Огненно-красным пылающим шаром оно поднималось в бледное небо за окном. Он потянулся в скрипящей кровати и, прищурившись, разукрасил грязный потолок розетками и амурами кройцквергеймовского плафона. Круглый графин на столе, на стенках которого играли красные солнечные отблески, напомнил ему зал с великим множеством рыб: верно, солнечные лучи дробились там сейчас в аквариумах, а скелеты отбрасывали причудливые тени. Он вообразил парк, весь в инее, клубящийся утренним туманом, и черного Пепи, поднимающего шторы в спальне барона, и барона, как он сидит в шлафроке за чаем, тостами и джемом и пробегает глазами корреспонденцию. Тут Симон перевернулся на живот и подумал о министериальном советнике Креппеле, в домашних туфлях и со спущенными подтяжками макающем рогалик в кофе, поданный страшилой-женой: с этой злобной мумией Симон на юбилее Управления Лотерей был вынужден трижды протанцевать, — подумал о заспанных уборщицах в Управлении, опоражнивающих корзины для бумаг в другие, большего размера. Затем он сел, поглядел на часы, которые повесил, как всегда, на крючок в изголовье, и сообразил, что выступление Креппеля и уборщиц состоялось уже тому как два часа. Наконец, вне всякой связи Симон ухмыльнулся по поводу жирной кляксы, посаженной вчера бедняжкой Мими Швайзель на протокол последнего визита министра и вызвавшей бурю служебного веселья, поскольку от подписи заведующего отделом Задовецкого остались только первые три буквы.
— Да здравствует — да здравствует — да здравствует барон! — проорал Симон и вскочил.
Он тщательно побрился, опрыснул щеки и подбородок лавандовой водой и надел лучший костюм. Когда вдова Швайнбарт внесла поднос с утренним кофе и двумя булочками, он покровительственно ей улыбнулся.
— Доброе утро, дорогая фрау Швайнбарт! Позвольте сообщить, что с первого числа я освобождаю этот чертовски дорогой чулан.
Славная вдова с грохотом опустила поднос на стол и посоветовала ему как можно скорее убираться ко всем чертям. Симон пообещал прислать ей открытку. Не спеша и с удовольствием он выпил кофе, кидаясь время от времени крошками в фотографию покойного Евсевия Швайнбарта, почтмейстера в отставке, мрачно глядевшего на него с пианино под плюшевым чехлом.
— Мое почтение, почивший в бозе Швайнбарт!
Потом надел новый серебристо-серый цилиндр, накинул на плечи подходящую к нему пелерину и легкими стопами направился на службу. Однако вместо того, чтобы чинно и незаметно пробраться к своему столу, как это и пристало опоздавшим, он поздоровался с оберкомиссаром Антоном Ведельмайером, своим визави (их столы стояли вплотную) таким громким «Бэ-э-э!», что его услыхал в соседнем кабинете министериальный советник Креппель.
Министериальный советник распахнул дверь и яростно проорал:
— Айбель!
Симон поднял брови и взглянул на него, качая головой.
— Айбель!
— Креппель?
— Ах вы, неуч бесстыжий! Пожалуйте сюда!
— Нет-нет, г-н министериальный советник, — язвительно усмехнулся Симон, вытащил на середину комнаты стул для посетителей и уселся, вытянув ноги и высунув язык.
От ужаса министериальный советник лишился дара речи. Побагровев до самой макушки своей лысины, он неистово замахал линейкой.
— Господин министериальный советник, этот Айбель просто рехнулся! — прошипел оберкомиссар Ведельмайер.
— О нет, дерьмецо ты мое золотенькое, — поправил Симон, — совершенно напротив. Я до умопомрачения в своем уме. — Он встал и перчаткой обмахнул брюки. — С настоящего момента я больше не состою на службе в Управлении! — Он поклонился обоим. — Простите за детское проявление моей столь долго подавляемой антипатии. Что же касаемо моих бумаг, так я вам советую их сжечь: они хоть немного согреют ваши серые будни. А детективы, лежащие в левом ящике, я рекомендую вашему драгоценному вниманию. Честь имею!
