Как-то раз барон вспомнил о записанной Пепи симфонии моржей. Изрядно перепачканные и промокшие ноты лежали в кармане изодранной куртки, висевшей на вбитом в стену гвозде. Тут-то и обнаружились достоинства патентованного карандаша для подводного письма: хотя листки размокли и измялись, а высохнув, склеились наподобие папье-маше, так что отделять их друг от друга приходилось с величайшей осторожностью, записи Пепи оказались ничуть не поврежденными. Обыкновенные чернила наверняка расплылись бы, даже настоящая тушь не так стойка, как патентованный карандаш.
— Вы читаете ноты? — спросил барон секретаря. — Нет? Я и забыл, что вы не слишком музыкальны. Он внимательно глядел на линейки, по которым, как муравьи, карабкались ноты. — Или я ничего не понимаю в музыке, или Пепи сильно переоценил свои возможности.
— А может, это современная музыка? — предположил Симон.
Дважды в неделю барона навещала г-жа Сампротти, и он всякий раз поджидал ее с большим нетерпением. Симону приходилось высматривать ее, выходя во двор. Минута в минуту она появлялась у могучей ели на краю луга, восседая на белом осле, которого под уздцы вела Теано. Иногда она прихватывала бутылочку собственноручно изготовленного эликсира или мешочек сухих трав, из которых Симон потом готовил настой, но чаще она просто садилась у постели барона и слушала. При ней барон казался спокойным и умиротворенным. Ей единственной он поведал все без утайки, начиная с того, как они с Пепи отправились в путь, и до смутного образа мужчины с бородой, лихорадочно-неопределенного, и это было последнее, что удержалось у него в памяти от злополучной экспедиции. Разумеется, и Симон узнал то же самое из отрывистых рассказов барона в тяжелые минуты, но у него никогда не сходились концы с концами. Саломе Сампротти оказалась замечательной слушательницей, и не только слушательницей: она помогала барону разобраться в обрывочных воспоминаниях. Если он сам не до конца был уверен в своих словах, она давала ему ключ, молниеносно прояснявший ситуацию.
— Сударыня, и как вы только обо всем догадываетесь?
— Дорогой барон, я все знаю, — мягко отвечала она. — Но продолжайте же!
— Хотя вы все знаете заранее?
— Я-то да, а вот вы, дорогой барон, пока нет.
Во время одного из визитов барон показал ей записанную Пепи песнь моржей. Лизнув палец, она сначала без особого интереса листала ноты, потом неожиданно заинтересовалась какой-то мелодией. Столь же толстым, сколь и знающим свое дело пальцем она продирижировала несколько сложных тактов, напевая при этом под нос, недовольно откашлялась и покачала головой.
— Это последнее, что осталось от Пепи, — попытался защитить память покойного барон.
— Дорогой барон, мне кажется, вы достаточно посвящены в историю моей жизни. — Она твердо взглянула на барона, не знавшего, что и отвечать на это неожиданное заявление. — Теано проболталась. А секретарь передал вам все еще до вашего переезда ко мне, и это стало одной из причин, по которым вы вообще согласились на мое предложение. Вы сочли его приемлемым, не поверив, правда, ни единому слову.
— Должен сказать…
— Не говорите ничего! Я не люблю касаться этих вещей, но доверие за доверие: моя мать на самом деле была той самой женой герцога Сальвалюнского, что сбежала с его поваром-итальянцем. Она была необыкновенно музыкальна, а у него был чудесный голос, баритон. Это, вероятно, и решило дело. Тем не менее я — дочь герцога, рожденная на обочине между Бриндизи и Римом, но он так и не признал меня, напоминавшую ему о ненавистной герцогине. Если бы герцог увидел меня, он легко убедился бы, что я — отпрыск безобразных собой Сальвалюнов. Так или иначе, он давно умер, лежит в церкви Пафилоса под плитой паросского мрамора{133}, и оборванные ловцы губок ступают по его отталкивающей физиономии. Скромные музыкальные способности я, безусловно, унаследовала от матери, а другой дар — от Сальвалюнов, ведущих свой род непосредственно от брата Аполлония Тианского{134}. Не было, пожалуй, ни одного Сальвалюна, не отдавшего дань определенного рода занятиям. Если бы кто-нибудь сравнил меня с предками, — правда, такого рода возможность предоставлялась немногим, — он счел бы меня недоучкой. Поскольку я не прошла посвящения, которое должно быть совершено отцом и дедом. Мои возможности — лишь отблеск того величия, коего мог бы достичь мой дар. Но я все-таки горжусь достигнутым. Как в теннисе, в герметических науках{135} главное узнают не из книг, а путем тренировок с опытным партнером, это искусство, а не наука.
— Благодарю вас за доверие, оказанное и мне, Ваше Высочество.
