— Рядом с консервным заводом, Гведе. Ладно, пойдемте наружу. Этим идиотом пусть займутся патрульные. Мадемуазель Фалюш, будьте так любезны…
Роза убежала на угол, чтобы позвать обычно дежурившего там жандарма. Барон сунул руки в карманы и брезгливо потыкал ногой в труп второго клошара, лежащего на земле со свернутой шеей:
— Какие будут соображения, Франсуа? Если мы припремся в порт, наш жук шмыгнет в щель и затаится. Шерстить же весь район — придется собрать всех законников Лютеции.
— Мы не станем ничего прочесывать, Гведе. Мы выманим это отродье на белый свет и после арестуем. Я переоденусь в лохмотья этого… — он кивнул на клошара, — и отвезу Розу к месту встречи. Вы сможете добраться туда раньше меня, а потому постарайтесь не светиться. Просто наблюдайте. Пусть Хуссейн думает, что все идет по его плану.
Барон сжал губы и саркастически усмехнулся:
— Ты мне нравишься все больше и больше, Франсуа. Вот только, согласится ли наша юная Роза продолжить играть свою роль. Сейчас это может действительно оказаться опасным предприятием.
— Отец всегда говорил, что Фалюши никогда не останавливаются на половине дороги. Я буду с вами до конца! — в глазах девушки плескались одновременно решимость и ярость.
Могильщик совершенно серьезно подошел к ней и пожал ее ладонь:
— Вы самая храбрая дама Лютеции из всех, кого я когда-либо встречал. Я горжусь знакомством с вами!
Он обернулся к Раффлзу:
— Кстати, ты заметил, Франсуа, что я оказался прав? Мы вынудили Хуссейна начать играть по нашим правилам. А я всегда говорил, жадность — это именно тот порок, благодаря которому могут оступиться даже самые осторожные люди. Если честно, я до последнего хотел верить в то, что он пошлет своего доверенного человека, дабы попытаться убедить близких моей “дочери” в том, будто есть крохотный шанс на то, чтобы ее исцелить. Но нет, Хуссейн начал нервничать и отправил за нею пару недоумков, возжелавших решить вопрос силой…
Пятница, 10 марта. Около 23–00
Повозка медленно тащилась по рю Дормуа, переходящей в Шапель. Тяжелая бричка, запряженная старым битюгом, казалось, переваливается с колеса на колесо, стараясь оттянуть неотвратимое. Воздух был наполнен заводской гарью, тянувшейся с Сент-Уэн. Спустя практически час поездки впереди показалось листовое железо крыш района Порт. Сидящий на козлах инженер-сыщик Раффлз, одетый в ужасающие лохмотья и обмазанный для достоверности печной сажей и кровью нервно озирался по сторонам:
— Мадемуазель Фалюш, мы почти на месте. Вы готовы?
Девушка приподняла голову из телеги:
— Наверное. Если честно, очень страшно. Но я справлюсь.
— Не бойтесь. И я, и Барон — мы не дадим вас в обиду. Просто постарайтесь максимально хорошо сыграть свою роль.
Улицы между проспектом Не и кольцевым бульваром Периферик утопали во мраке и сырости. В этом районе, где город сдавал свои позиции перед дымными пустошами заводских окраин, воздух был тяжелым, пропитанным запахом ржавчины, угля и гниющих отбросов. Узкая дорога, вымощенная растрескавшимся булыжником, вилась между покосившихся домов — низких, серых коробок с заколоченными окнами, чьи стены покрывала копоть от бесконечных труб. Над улицей нависали ржавые балки эстакады, по которой время от времени с грохотом проносились грузовые паровозы, оставляя за собой клубы едкого дыма. Свет тусклых фонарей, работающих на последнем издыхании, едва пробивался сквозь густой туман, окрашенный желтоватым оттенком от выбросов из труб заводов.
Повозка скрипнула колесами и остановилась у сортировочного центра. Это было длинное, приземистое здание из черного кирпича, замаскированное под склад: никаких вывесок, только потертая табличка. Его окна, узкие и мутные, как бельма слепца, не пропускали света, а из-под массивных железных ворот доносился лязг цепей и хрип паровых механизмов. Над крышей возвышалась одинокая труба, изрыгающая черный дым, который оседал на земле жирной сажей.
Роза сидела в повозке, ее руки были связаны веревкой — для виду, конечно, но узлы казались слишком тугими даже для маскировки. Франсуа, в драном плаще и грязных широких штанах, бросил на нее быстрый взгляд, полный молчаливого предупреждения. Он поправил косо сидящий на голове колпак-треуголку и спрыгнул с козел. Его сапоги хрустнули по битому стеклу, усеявшему мостовую. Пытаясь побороть напряжение он, как опытный извозчик, размял спину и похрустел суставами пальцев.
Из переулка, скрытого во тьме, под свет фонаря выступила длинная фигура мужчины, наглухо задрапированного в бесформенный рыбацкий плащ с низко натянутым на глаза капюшоном. Человек не стал тратить лишних слов. Он повернулся и махнул рукой, указывая на узкий проход между сортировочным центром и соседним зданием — заброшенной мастерской с провалившейся крышей.
“
Задворки казались еще мрачнее улицы.
