— Когда я был мальчиком Фимой, — продолжил через минуту Осинский, — мама вместо мяча подарила мне скрипку, а взамен игры в футбол заставляла зубрить французские и английские слова. Тогда я на нее обижался, считал себя самым несчастным на свете, а сейчас думаю, что те годы были лучшими, и благодарю свою мать за все, — он с грустной улыбкой наблюдал, как превращается стол в экспозицию кулинарных шедевров. — Я к тому, дорогая Кристина, что понятие счастья изменчиво, как и сам человек. Ребенок мечтает быстрее стать взрослым, завидует силе старших, свободе, праву распоряжаться собой, в его понимании все это — счастье. А мы, взрослые, чем больше стареем, тем чаще осознаем, как блаженна детская пора.
— И как скучна, — добавила Кристина. Ее начинал раздражать этот «мыслитель». Он изъяснялся туманно, обиняками, то выспренно, то слащаво и часто фальшивил. Моралист из него выходил никакой, еще хуже — философ. Осинский был гораздо интереснее у церковной ограды, рядом со счастливой парой новобрачных и своим свадебным подарком для них или там, в «светелке», когда не проповедовал, а злобно шипел, когда прислал за ней громилу, привез в отель Ритц, всучил дорожную сумку — когда действовал, не рассуждал. А этот Осинский наводил тоску, сверкал плешивой макушкой, постоянно промокал салфеткой влажные от вина и еды губы. И единственное, что с ним примиряло, — подсвеченный Нотр Дам за окном, феерия кулинарного спектакля, густое терпкое вино и ощущение нереальности, от которой кружилась голова, горели щеки, а рот сам собой расплывался в глупой улыбке Золушки, сдуру залетевшей на чужой бал. Она обхватила пальцами бокал с бордо «Шато-Петрюс».
— За ваш день рождения! Спасибо, что вы меня сюда привезли, Ефим Ефимович.
— Я все же дождался от вас «спасибо», — Осинский взял темное вино в хрустале за высокую ножку. — Пожелайте мне удачи, Кристина, ибо многое может случиться, пока мы подносим кубки к губам, как говаривал мой старый учитель. Ваше доброе напутствие будет мне дорогим подарком.
Она всмотрелась в странного человека напротив и вдруг ощутила жалость к нему. Кто сидит на золотой куче — вечно в обороне, такому не позавидуешь. К тому же этот денежный мешок, перед кем угодливо расстилаются, как видно, очень одинок. Иначе закатил бы дома пир для друзей, а не торчал вдвоем с чужим человеком на золоченой чужбине. Кристина ласково улыбнулась и коротко пожелала.
— Удачи!
Утка с шестизначным номером оказалась потрясающей, ничего подобного гостья не ела.
— Удивительный вкус, — призналась она над пустым серебряным блюдом, — тонкий, нежный. Ни за что не скажешь, что утиное мясо. Здесь, наверняка, какой-то секрет.
— Угадали, — довольно кивнул гурман, вытирая салфеткой губы, — нигде больше эту болотную птицу так не готовят, — он откинулся на спинку стула и, глядя в упор, с невинной улыбкой принялся просвещать. — Все дело в том, как ее умерщвляют. Не отсекают голову, как это делается обычно, а медленно душат, вот так, — и, не спеша, сцепил руки в замок, в темных глазах промелькнули хищные искры. — В результате мясо утки пропитывается собственной кровью, что и придает блюду неповторимый вкус. Защитники животных «Серебряную башню» ненавидят.
— Ужас какой-то! — содрогнулась Кристина.
— Зато очень вкусно, — отлепился от спинки Осинский, — как говорится в одной пошлой рекламе, результат превосходит ожидание. В конце концов, в жизни часто гибнут одни, чтобы доставить наслаждение другим. Таков суровый закон, который вывела природа, вы согласны?
— Нет, но спорить не хочу.
— Потому как не имеет смысла. Что возьмем на десерт?
— Только кофе. А почему уток нумеруют?
— О, этой традиции больше века. Один из владельцев ресторана, сейчас уже не припомню кто, додумался завести специальную книгу, куда под своим порядковым номером заносят каждую удушенную утку, а рядом — имя едока. Так что, теперь и вас сосчитали, — пошутил он. — Кстати, освободите в вашей сумочке место для сертификата на съеденную птичку, вам его обязательно выдадут.
Задушенные птицы, величественный собор, тени Эсмеральды и Квазимодо, прохладный ветерок на набережной Турнель, петляющие улочки, рыжий кокер-спаниель в забавной кепке, огни Елисейских Полей — здесь сон путался с явью, и, чтобы распутать это, Кристина незаметно пощипывала себя за бок. Она до сих пор не могла понять, как очутилась в Париже, почему Осинский бросил раболепную пышную свиту и примчался сюда в свой юбилей со скрягой даже на улыбку, не говоря о большем. А главное, с какой целью мчался? Чтобы выспросить об убитых друзьях? Но он ни намеком не обмолвился о Надежде Павловне, тем более, о ее муже, который, между прочим, был ему другом. Выведать что-то о Шалопаеве? Но рыжий всегда отзывался о Дубльфиме с восторгом и никаких планов на его счет не вынашивал. Засветиться в «Арабесках»? Смешно, имя Осинского у всех на языке, а его хитрую физиономию считает за честь высветить любой телевизионный канал. Так в чем же дело? Кристина терялась в догадках и не находила ответ.
У двери номера Ефим Ефимович невозмутимо заявил.
