В метро Кристина прикрыла глаза, чтобы другие лица не отвлекали от мыслей. «Итак, завтра придется сверкать голой задницей на людях. Сначала только для своих, потом — даже страшно подумать. Узнал бы отец, перевернулся в гробу, а Женя просто на пушечный выстрел не подпустил бы жену к «ТРИЭФу». Так какого рожна их «малыш» влезла в эту авантюру? Ради славы? Слава, как выяснилось, счастья не приносит, она только забивает уши лестью и грязью плюется в спину. Из-за денег? Довод, конечно, существенный, но не решающий. Или, может, девочка с детства бредила сценой? Что-то не припомнится такого. Тогда зачем же сунулась в эти жернова?»
Аналитик лукавила. Она прекрасно знала ответ, да только не хотела себе в этом признаться. Потому что вылезало тогда на свет Божий то, чему лучше бы прятаться: неуемная жадность до жизни и гордыня, с которой не было сладу. И если первым можно даже гордиться, то второе у порядочных людей считается пороком. Кристина и сама не могла бы толком объяснить, почему становилась такой. Упрямой, замкнутой, скрытной, неразборчивой в средствах, с тайным чувством превосходства над трусливыми клушами или откровенными стервозами вроде Катковой да кусакинской Дарьи. Когда это началось — она не знала. Все строилось по кирпичику, а «строителей» как собак нерезаных. Тут руку приложили и «верная» Любаня, и Женин дружок, который вышвырнул вон ни за что из редакторов, и вечные сплетни, и золотая сережка — каждый добросовестно потрудился над «фундаментом». Так что теперь еще один «кирпич» от Сычуга — бесстыдство, к которому он так старательно подталкивает дилетантку? Этот самовлюбленный петух даже сам до конца не соображает, о чем кукарекает. А здесь достаточно понять одно: оголяешь тело — открываешь только кожу, обнажаешь душу — выдаешь себя со всеми потрохами. Так что, не стоило особо напрягаться бедняге. Конечно, она завтра будет послушной и постарается угодить режиссеру. Может быть, слегка и постыдится, почему нет? Гораздо лучше, когда кровь приливает к щекам, чем проливается. За послушание ей потом неплохо заплатят, это поможет высыпаться ночью, и забывать, что было днем.
— Станция «Ленинский проспект».
Пассажирка вскочила с места, зацепившись ногой за большую раздутую сумку на полу.
— Куда прешь, колченогая? Смотреть надо, а не спать!
«Колченогая» на секунду тормознула у дверей, оглянулась, приветливо улыбнулась хмурой тетке — иногда это заводит похлеще ответной грубости.
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Академическая», — бубнило в ухо.
— Видали?! Еще и издевается, хамка! — с ненавистью взвизгнула мордастая тетя.
«Хамка» удовлетворенно кивнула и выскочила, наконец, из вагона.
Если можно арендовать площадь, почему нельзя — человека? Влезть в его шкуру, прикрыться чужой кожей и устроиться по-хозяйски: что хочу, то и ворочу. Именно так и случилось с Кристиной. Кусакинская Дашка наняла ее тело и вытворяла невесть что под неусыпным глазком кинокамеры. Она и голову арендовала: заставила смотреть на ситуацию своими глазами. Режиссер ликовал: добиться такого точного рисунка роли от дилетантки под силу только настоящему мастеру.
— Снято! Отлично, ребята, одевайтесь! — довольный творец полез в карман за трубкой, которая, наверняка, станет теперь знаменитой. — Съемка окончена, всем спасибо.
И тут появились чужие. Они молчаливыми тенями заскользили вдоль стен, двое застыли у входа.
— Геннадий, — взвился Сычуг, — почему на съемочной площадке посторонние? Где охрана? У нас, что, проходной двор?
— Надеюсь, что нет, — прозвучал спокойный голос, — а охрана в курсе. Придется, граждане, всем задержаться, — вперед вышел молодой мужчина в штатском, беглым взглядом окинул киношников, — и одеться, — добавил невозмутимо чужак.
Коварная арендаторша сыграла с хозяйкой злую шутку: на голую дебютантку насмешливо смотрел старый знакомый — ее опора и вечный укор Кирилл Жигунов.
