Они гуляли по солнечному городу, ели горячие масляные пирожки в маленькой подвальной забегаловке. Сыр тянулся за губами, отлепляясь от теста, и Юрий Александрович, улыбаясь, снимал с подбородка Ивана застывающие нити. Сдобренную пряностями жареную курицу, овощи, зелень и плоский хлеб купили в другом кафе, понесли домой в серебристом пакете. Вино Юрий Александрович выставил из своих запасов, а Ивану и без вина хорошо бы было. Пил, потому что велели, и футболку снял – жарко, и заляпать страшно. Князю-то все равно, а Пантелеич прознает – убьет. Когда сок помидорный брызнул, Иван порадовался, что на живот, а не на дорогую тряпку. А Юрий Александрович посмотрел, как Иван сок с дорожки черных волос стирает, улыбаться перестал и глазами потемнел:
– Искушаешь? Ох, допросишься ты у меня…
– Бить будете? – подобрался Иван.
– Ебать буду, дурень!
Иван чуть не ляпнул: «А я уж думал, не соберетесь», но князь ему рот поцелуем заткнул, а потом повел в спальню. На этот раз не страшно было. Юрий Александрович меж ягодиц пару раз лазил – когда елду Ивану облизывал, непременно палец в зад совал. Не больно, и даже приятно, туда-сюда на волне удовольствия. Теперь пришлось принять больше. Иван поначалу стонал, не мог понять, хорошо ему или плохо, а как пообвыкся, стало очень хорошо. Князь разошелся, драл так, что до нутра пробирало, но хотелось еще и еще. Иван кричал, за спинку кровати цеплялся, аж под руками треснула, а когда князь его ладонью приласкал, залил семенем подушки – на обе сразу хватило.
После Юрий Александрович его целовал, довольством светился и сказал: «Не ошибся. Я в этих делах не ошибаюсь». К чему были слова, Иван не понял, а переспрашивать не посмел.
К вечеру явился Пантелеич, пошептался с князем, а потом выругал Ивана за грязное белье на кровати. И слушать не захотел, что только поднялись, не из-под Юрия Александровича же простыню рвать?
Ночью Ивану не спалось, даже под княжье сопение. Тело млело в истоме, а мысли в черепушке копошились, закрыть глаза не давали. Тревожило, что счастье недолго продлится – Богородица вечно грех покрывать не будет. Князь наиграется и вернет Ивана в казарму. А тогда только в петлю лезть, зная, что другая жизнь бывает.
«Вот бы на князя напасть кто вздумал, чтоб я его телом закрыл, – размечтался Иван. – И руки на себя накладывать не надо, и смерть красна – легко к Богу идти, зная, что на земле своего благодетеля спас».
Мысль угнездилась крепко. Теперь Иван и в ресторанах, и на улице с утроенной злостью на людей смотрел. Словно подначивал: «А ну, попробуй!» Ждал выстрела или удара, а прилетело откуда не ждешь. Юрий Александрович опять обедал с Аббас-Мирзой. В кабинет ресторанный вошел веселым и довольным, и до десерта смеялся. Под кофе Аббас-Мирза спросил:
– Ты знаешь, что сегодня в Хмурной прибыл граф Зубов?
– Кто?
Пауза. Показалось – воздух зазвенел от напряжения.
– Отставной генерал от инфантерии граф Валериан Зубов, – медленно повторил Аббас-Мирза. – Бывший командир Кавказского корпуса. Вы же с ним, кажется…
– Это все в прошлом, – холодно ответил Юрий Александрович.
Настроение подпортил не только Аббас-Мирза. В части, куда Юрий Александрович заехал, чтобы переговорить с полковником, многие упоминали графа.
«Между нами говоря, открытие памятника – это предлог. Он приехал с тайной проверкой».
«Всё так же прост в общении. Почести не изменили его».
Дома Юрий Александрович цыкнул на заговорившего Пантелеича, потребовал:
– Налей водки. И вали к консьержу, узнай, в какую квартиру Валериан заселился. Мне сказали – он остановился тут, в «Свечке».
Пантелеич, уходя, кинул на Ивана заговорщический взгляд. А что делать – не объяснил. Иван к князю сунулся – выпросить хоть ласку, хоть тумаков – в ответ услышал:
– Поди прочь, не до тебя сейчас, Ваня.
Юрий Александрович пил; в квартире, несмотря на солнце, хмарь клубилась. Клубилась-клубилась и разродилась грозой – Пантелеич вернулся не один, а с тем самым графом. Старик, хищный, седой и сухой, как ястреб, в секунду окинул взглядом пустую стопку и жмущегося в углу Ивана, поморщился от хмельного духа. Заговорил с издевкой:
– Глаза заливаешь, чтоб меня не видеть? Глупо, Юрочка. И на Кавказ из Москвы бежать было глупо. Я здешние горы три года в кулаке держал, меня не просто помнят, желающих помочь набежало целый короб и лукошко.
– Чем помогут? Подержат, пока ты хуй надрачивать будешь? – Юрий Александрович крикнул, не сдерживая голос, зло.
– Ты меня зверем-то не выставляй! – нахмурился граф. – Поворачиваешь дело так, будто я тебя насильничал. Кто ко мне в койку лез, словно там медом намазано?
– Это всё в прошлом, Валериан. Я больше не хочу. Оставь меня в покое. Отпусти на свободу.
– Ты всегда был свободным. Я тебе ничего не воспрещал. И сейчас не воспрещаю. Охота холопов дрючить – Бог помочь. Ты молодой, тебя на всех хватит. Обо мне только не забывай.
– Видеть тебя не могу! Тошнит, когда прикасаешься!
– А ты не накручивай себя, ляг да перетерпи.
– Нет!
