Я с тоской оглянулась на дорожку, ведущую к дому. Володя, наверно, уже поставил чайник, сделал бутерброды, а я все маялась здесь вместо того, чтобы быть рядом с ним. Даже обед голодному мужу не приготовила. Кому нужна такая жена?
– Так и будешь притворяться, будто не узнала меня? – спросила блондинка. – Быстро же ты забыла старых друзей.
Ага, чую, с такими друзьями врагов не надо.
– Нет, Лизавета, – ответила, подражая ее манере речи, сочиняя на ходу, – я выбирала папеньке подарок и была бы весьма признательна, если бы ты не привлекала ко мне внимание. Еще лучше, если ты вовсе “забудешь” об этой встрече.
Блондинка прошлась по мне критическим взглядом. Разве что руку ко лбу не приложила, чтобы проверить температуру, или не покрутила пальцем у виска.
– Никогда не замечала за тобой теплых чувств к Семену Андреевичу. С чего вдруг такие перемены?
Так, то ли они с Катериной и правда были близки, то ли та совсем не скрывала свое отношение к отцу. Чего хотела добиться? Внимания? Жалости? Боюсь, мне этого не понять. Семейные ссоры и проблемы я не имела привычки выносить на люди. Нефедова, напротив, обожала играть на публику.
– Повздорили мы с ним, – нашлась я, – крепко. Придется прощение вымаливать.
– Ах, Катя! Только тебе в голову могла прийти такая мысль – покупать отцу подарки на его же деньги, чтобы помириться с ним.
Лизавета громко рассмеялась собственной шутке. Смех у нее был звонкий, заразительный, но голубые глаза остались холодными, как льдинки.
– Так ведь других нет, или ты прикажешь мне работать?
– Фи! Что за глупости ты говоришь? Такие девушки, как мы, рождены, чтобы украшать собой мир. Пусть дурнушки работают, – вынесла она вердикт. – И все же почему ты именно здесь, на окраине города?
– А ты?
– Я? – блондинка оглянулась. Тот, кого она, как мне показалось, ждала, не спешил появляться или же боялся огласки. – Так… неважно. Ты на балу у Репниных будешь? Глупый, конечно, вопрос. Разве ты пропустишь его?
– Если с папенькой помирюсь.
– Помиришься. Ты та еще лиса. К любому подольстишься, если нужно.
Да, хорошая репутация у Катерины: вздорная, капризная, своенравная эгоистка. Что в ней только нашел Владимир или не нашел, а по какой-то причине вынуждено терпел?
Я не успела додумать эту мысль. Лизавета, наконец, заметила кого-то и поспешила проститься со мной. Я так и не поняла, какие отношения связывали их с Катериной, но что-то мне подсказывало, что они были скорее соперницами,чем врагами или подругами. Меня не оставляло ощущение, что это не последняя встреча с прошлым, что ничего хорошего от таких свиданий ждать не стоит.
Едва блондинка села в экипаж без герба и скрылась, я, подобрав подол платья, поспешила домой. Замерзла, проголодалась, да и Владимира надолго не хотела оставлять одного. Вроде бы только расстались, а я уже скучала.
Поднялась на крыльцо. Несколько раз топнула, стряхивая снег с ботиночек, отряхнула платье. Ощущала себя почти Снегурочкой. Только взялась за ручку двери, как услышала недовольный голос мужа.
– Чтобы ноги твоей здесь не было! – крикнул он. – Неужели не ясно, что я не желаю тебя видеть? Прямо нужно сказать? Изволь: вон!
Я от неожиданности чуть не выронила коробку с сервизом. Чужих следов я не видела, только наши с Чарторыйским. Значит, никто посторонний в гости не заходил. Владимир один и невероятно зол. Оставалось надеяться, не для меня репетировал речь. Я, конечно, чувствовала холодность с его стороны, но не думала, что вызываю настолько неприятные эмоции. Хотел проучить отвергнувшую его девицу? Проучил. С меня довольно. Задерживаться не стану.
Преисполнившись решимости разобраться во всем раз и навсегда, я открыла дверь. Тут же что-то ударилось мне в грудь и упало к ногам. Не больно, но неприятно. Опустив глаза, увидела взъерошенного черного ворона. Он лежал на боку, распластав крылья, и не шевелился.
– Бедненький! Ушибся, – я поставила коробку на пол и наклонилась к птице. – Как тебя угораздило залететь в дом?
– Катерина? – Владимир выглянул из кухни. – Катя, бросьте его. Он не заслуживает вашей жалости.
Сейчас Чарторыйским и правда был похож на колдуна-чернокнижника: на скулах проступили желваки, губы поджаты, черные глаза едва не мечут молнии. Но теперь, когда я знала, что его гнев направлен не на меня, нисколько не боялась. Если бы не страх показаться навязчивой, непременно разгладила складку между нахмуренных бровей, поцеловала и попросила не сердиться. Сейчас могла только задавать вопросы, надеясь получить честный ответ.
– За что вы так с ним, Володя? Это всего лишь несчастная птица, залетевшая в дом.
– Птица? – переспросил муж. – Это не просто птица, это вестник дурных новостей, лазутчик и доносчик в одном лице… морде… клюве. Этот самый клюв он вечно сует не свои дела.
Я подняла ворона с пола, осмотрела. Никаких внешних повреждений не обнаружила, но он по-прежнему не подавал признаков жизни. Если бы его грудная клетка не поднималась, решила, что он погиб.
