Мне, кажется, не забыть их опаленные лица, глаза, выражавшие боль и утрату. Я старался вспомнить, где раньше мог видеть эти глаза. Я вспомнил. Передо мной промелькнули кадры кинохроники военных лет, запечатлевшие узников фашистских концлагерей в Европе. Да, да, я не ошибался. Именно такое выражение. Так могли смотреть только люди, в которых долго пытались убить человеческое достоинство, отучить мыслить и чувствовать. Передо мной проходили свидетели невиданных кошмаров и ужасов. Я полагал, что в возрождающемся Пномпене уже не встретить на улицах следов кровавых зверств, да и свою задачу видел в другом, собираясь рассказать читателям «Известий» о восстановлении. Но первая же встреча с кхмерами стала для меня встречей со свежими следами фашизма.
Около нас останавливались люди и, узнав, кто мы такие, спешили рассказать о себе и о былом, с ненавистью произнося имена своих мучителей. Слезы мешали говорить, но человеку необходимо было поделиться пережитым, излить наболевшее. Конечно, время и работа рубцуют душевные раны, но кто знает, когда они обретут полное моральное равновесие,— слишком много горя выпало на их долю.
— Куда путь держите? — спросил я молодого парня лет семнадцати по имени Ченг Санг.
— Хочу еще раз попытаться найти своих. Отца и мать убили в прошлом году. Осталось два старших брата и три сестры. Всех раскидали по разным трудовым лагерям. Может быть, в районе Пномпеня встречу кого-нибудь. Меня и моих попутчиков полпотовцы держали как заложников. Только недавно нас освободила народная армия. Это было в провинции Пурсат недалеко от деревни Лиеть. Все уже хорошо знали, что режим Пол Пота — Иенг Сари рухнул. Но соансроки (агенты безопасности) и солдаты держали нас, перегоняя с места на место. Многих, кто хотел тайно уйти, расстреляли. Таких, как я, было несколько тысяч.
Парень был крепкого сложения, и даже при его худобе, болезненном лице, тронутом голодом и хроническим недосыпанием, он не производил впечатления дистрофика. Лишь глаза лихорадочно блестели, голос подрагивал, длинными пальцами он смахивал набегавшие слезы.
Не знаю, нашел ли он свою семью, остался ли в Пномпене или уехал в другую провинцию, так и не найдя никого из родных. Больше я его ни разу не встретил за время работы в Кампучии. Но лицо его до сих пор стоит передо мной, когда я вспоминаю тот день на шоссе № 4 у Почентонга, пустынного аэродрома — распахнутых настежь «воздушных ворот» израненной, жалкой, но начинающей подниматься из пепла страны. Много лиц прошло передо мной с тех пор.
Мне довелось близко наблюдать этот сложный, мучительный и вместе с тем радостный процесс постепенного выздоровления народа, который, преодолев кризисное или, скорее, шоковое состояние, по крохам собирал силы для новой жизни. В пору своего возрождения он демонстрировал поразительную жизнестойкость и терпение, волю и трудолюбие. Народ с вековыми богатейшими культурными и хозяйственными традициями, создавший уникальные ценности человеческой цивилизации, но за три года дремучего мракобесия доведенный до первобытного состояния, не мог, конечно, утратить полностью свои созидательные способности, талант творца и чувство национальной гордости.
— То, что произошло в Кампучии,— говорил мне Кео Чанда, председатель Народно-революционного трибунала, судившего преступный режим Пол Пота — Иенг Сари,— ни в коем случае нельзя считать явлением только внутренним. Его природа не имеет ничего общего с национальным характером кхмеров, с некими особыми кампучийскими условиями, как об этом говорит кое-кто из «теоретиков» на Западе. Корни кампучийской трагедии кроются в историческом развитии страны, оказавшейся объектом колониальных, империалистических и великодержавных устремлений. Вы спрашиваете, почему именно на нашей земле мог проявиться подобный чудовищный феномен. Во-первых, надо учесть, что почва для него готовилась десятилетиями господства чужеземцев и их марионеток. Во-вторых, плодами народной победы в освободительной борьбе воспользовались политические авантюристы, получавшие поддержку извне и уничтожившие патриотическое руководство партии и кампучийской революции. Абсолютное невежество этих политиков в вопросах классовой борьбы, полное извращение ими социальных идей в сочетании с патологической жестокостью обернулись столь страшной катастрофой.
Кео Чанда отсылал нас к тем страницам кампучийской истории, которые он назвал «опаленными». Он обращал наше внимание и на роковую роль Соединенных Штатов Америки в судьбе кхмерского народа.