МЯГКАЯ, как тайский шелк, черная, как египетская сурьма, ночь навалилась на деревню, властно смазав многоцветную «карту будней», приглушив голоса. Затих сельский оркестр, не бьют гонги и барабаны в руках музыкантов. Только где-то за околицей под жутковатый вой хищников сиротливо и равнодушно подает голос ящерица-геккон, да в ветвях миртовой пальмы, что склонилась над нашим крыльцом, тревожно шумит ветер. У кхмеров есть поверье, что это не ветер гуляет по ночам в селениях и будит людей, а мятежный дух далеких гор, не знающий ни любви, ни пристанища. Согласно легенде, боги наказали его за дерзость и упрямое желание принять человеческий облик. Ему говорили: люди смертны, слабы, и дело духов — править ими, а не стремиться к их обществу. Но упрямец стоял на своем. Тогда боги запретили ему выходить из пещер при свете солнца, чтобы он не мог больше видеть людей. С тех пор несчастный дух днем прячется в глубоких горных пещерах, а с наступлением темноты ходит по верхушкам деревьев, садится на соломенные крыши, стонет и просится пустить его в дом.
Я вышел на крыльцо, присел на широкую гладкую ступеньку и закурил. Мои друзья уже спали. Ленг лежал на жесткой кровати, подмяв под себя круглый мягкий валик, который кхмеры предпочитают пуховой подушке. Лишь двое охранников из местного ополчения с автоматическими винтовками М-16 американского производства патрулировали улицу. В бездонном небе тихо мигали яркие звезды, ковш Большой Медведицы, как и положено в тропиках, опрокинулся вверх дном. На бамбуковой жерди у самого крыльца сохли пучки крашеных конопляных нитей, распространявших резкий запах. Подошел охранник, взял сигарету и ласковым жестом показал: пора спать. Все спокойно!
Утром я снова зашел в хижину Пхун Сарона. Мы сидели втроем, долго разговаривали о прошлом и будущем. Смахнув крючковатым пальцем слезу, старик сказал:
— Я снова обрел сына, сын обрел родину.
После обеда, когда настало время уезжать, мы завернули к Сарону попрощаться. Счастливый отец готовил пир. Он хлопотал у очага, ворчал на кухарок, отдавал команды мальчишкам, украшавших гирляндами живых цветов строения во дворе. Вечером все жители Конгданга соберутся здесь, чтобы еще раз поздравить старика и разделить его радость.
...Долгое прощание — лишние слезы. Сарон не скрывал их и, обнимая нас, все повторял: «Вы теперь тоже мои сыновья. Приезжайте, как сможете. Я буду ждать».
Наш автомобиль выехал на окраину Конгданга. Вслед нам бежали дети, что-то крича и бросая на дорогу цветы. В толпе односельчан я в последний раз увидел Сарона. Он стоял рядом с сыном и махал рукой. Водитель Крон дал полный газ, машина понеслась по проселку на запад в сторону дороги № 4, в пределы провинции Кампонгспы.
А вот и сам город Кампонгспы — центр одноименной провинции. Он мелькнул, словно мираж, сонным базаром, деревянными лотками с прохладительными напитками, грудами кокосов и арбузов. Запряженные парами быки тянули по обочине телеги с рисом, возницы, обмотав платками головы, прятались под матерчатым навесом. Чеа Ленг, на которого сегодня жара, по-видимому, действовала только ободряюще, оживленно рассказывал о провинции, об успехах местных жителей в земледелии, образовании, здравоохранении. При этом старался не упустить ни одной детали, представлявшей, по его мнению, несомненный интерес.
Мне припомнилась моя поездка по дорогам Кампонгспы в первый год после освобождения.
— О, тогда, как вы, наверное, знаете,— говорил Ленг,— под первый урожай риса было возделано лишь 30 тысяч гектаров. Теперь обрабатывается около 150 тысяч. Почти в два раза выросло население. А как изменилась жизнь! Продовольствия хватает, люди обстроились, обзавелись домашним хозяйством. В каждом селении школа, медпункт. Запишите, в провинции самая высокая по стране рождаемость.
Да, Ленг был прав. Жизнь менялась к лучшему.
КОГДА передвигаешься по дорогам Кампучии, на все смотришь сквозь призму трагедии, пережитой этой страной. Очевидно, это горькая неизбежность. И дело тут не в стереотипности мышления, не в неспособности подняться над событиями. «Копия Освенцима и Бухенвальда», «современный вариант Лидице, Орадура и Хатыни», «города-призраки и вымершие кварталы», «мрачнейший режим XX века», «чудовищный эксперимент», «опытное поле уродливой модели политического устройства»...