Кто из нас, встречая эти выражения в газетах и журнальных статьях после января 1979 года, не понимал: речь идет о Кампучии, о народе, который прошел все круги полпотовского ада! Чье сердце не содрогалось, когда мы узнавали все новые и новые подробности злодеяний политических авантюристов на кампучийской земле, называемой теперь не иначе, как многострадальной! Больно сознавать, но эти слова стали устойчивыми оборотами, они пополнили и без того обширную фразеологию, характеризующую преступления против человечности и морали, против идеалов свободы и справедливости, против самой истории. Мир тогда получил еще один страшный урок общественного и социального зла, после которого мы обычно говорим: «Это не должно повториться!» И по сей день эти фразы звучат как призыв к человеческой совести, к бдительности.
Мой первый приезд в Кампучию состоялся вскоре после освобождения. Для меня, человека, ранее никогда не бывавшего в этой стране, названные газетные формулировки и сообщения информационных агентств определяли основные представления о ее недавнем прошлом и настоящем. Готовые представления правят нами. Все это так. Но, как часто бывает, они быстро тускнеют и отступают на задний план перед яркостью впечатлений первой же встречи. Нечто подобное случилось и со мной, когда я прилетел на пномпеньский аэродром Почентонг.
Если следовать традиции называть столичные аэропорты «воздушными воротами» страны, то в тот день ворота Кампучии были распахнуты перед нами настежь. Наш АН-12, заложив крутой вираж, заходил на посадку, нацелившись в самый центр водного перекрестка, образованного слиянием Меконга и двух его рукавов — Тонлесапа и Бассака. Еще несколько минут назад четкий «икс» предстал перед моими глазами на экране локатора, когда я сидел в ногах у штурмана в самом носу самолета и, втиснув лицо в резиновую маску, смотрел на бегающий по кругу световой луч.
В кабине тонко пропищал сигнал снижения, машину слегка тряхнуло при выпускании шасси, и вот уже Пномпень, удивительно красивый с воздуха, надвигается на нас золочеными шпилями бывшего королевского дворца, оплавленными на солнце коньками остроконечных крыш буддийских пагод, белыми объемами зданий, темной зеленью развесистых пальм. Мелькнули у берегов эстакады взорванного моста, похожего на выбитую челюсть, сведенную в немом истошном крике. Остались позади заросли мелких озер и болот, подпирающих город с юга.
Никогда раньше я не оказывался в иностранном аэропорту, где бы пассажиров никто не встречал и не к кому было обращаться за выполнением обычных формальностей. Впрочем, наш рейс не был регулярным. Регулярных рейсов тогда вообще не было. Мы привезли из Хошимина продовольствие и медикаменты, и аэродромная служба могла не знать о времени прилета, так как связь с Таншоннятом[4] практически отсутствовала.
Через несколько минут стоянки к нам подошел охранник и сказал, что успел позвонить в город и скоро будут машины с грузчиками.
Померанцевое солнце, впаянное в зенит, грело бетон посадочной полосы, над которой колыхались эфирные струйки испарений. Удивляли окружающая пустота и безлюдье. В помещении аэровокзала, на степах и витражах которого были видны следы пуль, мы — пассажиры единственного самолета в Почентонге — чувствовали себя не совсем уютно, присев на располосованном штыками липком дерматине низких диванов. Я обошел все здание. Двери комнат были сорваны с петель, стекла выбиты, полы завалены грязью и мусором.
ПОЧЕНТОНГ помнит много событий на своем веку: и радостных и драматических. Бывали времена, когда его ворота широко распахивались перед туристской публикой, приезжавшей в Кампучию насладиться экзотикой и зрелищем неповторимых памятников древней архитектуры. Бывало, на нем не затихал рев военных самолетов, летавших бомбить города и села страны. В одну из январских ночей 1971 года Почентонг превратился в ад. Во время атаки патриотических сил на аэродром мина угодила в склад боеприпасов, в котором хранилось 1600 напалмовых бомб. Небо над Пномпенем окрасилось в огненный цвет, на бетоне взлетной полосы полыхали самолеты и обломки строений. Со здания аэровокзала сорвало крышу. Тогда было уничтожено и повреждено более 90 самолетов и вертолетов, практически выведена из строя вся авиация пномпеньского марионеточного правительства. До сих пор на краю поля лежат остовы сожженных машин.
Через автостоянку, мимо сторожевой будки, где сидел солдат в мятой вылинявшей гимнастерке, перепоясанной широким ремнем, который оттягивал тяжелый подсумок, мы прошли к дороге, ведущей в город. Один из спутников, летевший со мной из Хошимина, уже бывал в Пномпене после освобождения немногим раньше. И как он живо обрадовался, увидев на шоссе людей, двуколки, запряженные быками, движущиеся автомобили.
— Первый раз я здесь не встретил ни души, а сейчас...— он задумчиво смотрел на прохожих, кивая им вслед.