В мартовские дни город выглядел притихшим, выведенным из привычного состояния нагнетаемой атмосферой страха и отчаяния. По ночам наглухо закрывались ворота вилл и опускались стальные жалюзи на дверях и окнах. Со всех сторон доносилась орудийная канонада, на центральные улицы заползал неприятный запах гари. Гнетущая жара межсезонья действовала одуряюще на постовых и патрульные службы, которые бродили по пустынным площадям и улицам с наступлением комендантского часа. Бои шли уже на самых подступах к Пномпеню. Исчерпав все резервы, Лон Нол велел раздать оружие гражданским лицам и выпустить из тюрем уголовников на передовые позиции.
Первого апреля президентский дворец «Чамкармон», не досидев в нем немногим больше двух недель до пятилетия, в сопровождении «премьера» Лонг Борета, свиты из высшего офицерства навсегда покинул Лон Нол. В тот момент он находился в достаточно ясной памяти, чтобы не оставить впечатления о своем «отбытии» как о паническом бегстве. Говорят, Лон Нол даже улыбался, стараясь приободрить своего преемника на посту «президента» — председателя сената Сау Кхам Кхоя во время трогательной церемонии «передачи полномочий».
Поднявшись с Почентонга, президентский самолет взял курс на Утапао. Оттуда беглецы транзитом через Индонезию проследовали на Гавайские острова. В тот же день сложил оружие последний гарнизон марионеточного режима на Меконге — Неаклуонг.
Затем пномпеньцы стали свидетелями эвакуации американского посла Джона Гаптера Дина, человека, сыгравшего постыдную роль в развитии многих трагических событий в Кампучии. 11 и 12 апреля на 36 вертолетах под охраной 350 морских пехотинцев были вывезены оставшиеся 82 гражданина США. Вместе с ними покидали Пномпень 159 кхмеров — деятелей марионеточной администрации, в том числе и Сау Кхам Кхой. Описание этой пожарной операции под кодовым названием «Игл Пул» корреспондентом «Нью-Йорк тайме» Сиднеем Шенбергом стало хрестоматийным.
«Вертолеты, спускающиеся с небес, и вооруженная до зубов морская пехота, с каменными лицами охраняющая эвакуированный персонал посольства, хотя никто на него не посягает, и любопытные лица камбоджийцев, наблюдающих другое зрелище, совершенно непонятное им,— военная полиция сразу же после отъезда американского персонала досконально обыскивает их квартиры,— все это, пожалуй, служит справедливой эпитафией к американской политике в Индокитае...
После того как они в течение пяти лет помогали правительству, которое они презирали, и вели войну, о которой было известно, что она безнадежна. Соединенным Штатам нечего показать миру, кроме грустной картины эвакуации с послом, выносящим в одной руке американский флаг, а в другой — свой гигантский чемодан. Но есть миллион убитых и раненых камбоджийцев (седьмая часть населения), есть сотни тысяч беженцев, которые живут в лачугах, опустошенная страна, дети, умирающие от голода, и плотники, наловчившиеся сколачивать гробы из ящиков, в которых транспортировались боеприпасы».
...ДЕСЯТИКИЛОМЕТРОВЫЙ путь, ведущий от ворот Почентонга до роскошных тенет «Чамкармона» через весь город, когда-то называли «дорогой шествий». В иные времена по нему двигались яркие праздничные карнавалы, звучала ритуальная музыка, танцовщицы демонстрировали неповторимые движения рук, королевские слоны несли сказочных и настоящих принцесс. В не столь давние времена по этой же дороге полпотовцы гнали на смерть тысячи людей. Следов былых шествий не осталось. Так же как не осталось следов проходивших здесь и бежавших из Кампучии разного рода миссионеров, колонизаторов, временщиков и марионеток.
Новой жизнью живет теперь Почентонг, снова ставший международным аэропортом. На его поле стоят серебристые «Ту-134», «Як-40», вертолеты кампучийской авиакомпании. В стенах «Чамкармона» представители подлинно народной власти принимают иностранные делегации, устраивают приемы по случаю национальных праздников и годовщин. Над его крышей развевается красный флаг с пятью золотистыми башнями Ангкорвата.
СИЗАЯ вуаль утреннего тумана недвижно висела в сонном небе, и поднимавшееся оранжевое солнце, похожее на раскаленный гонг, как-то робко, издалека вонзало в нее свои золотистые лучи, будто боясь разбудить и нарушить покой пномпеньских окрестностей. Коротки, неуловимы такие минуты в жизни восточных городов, когда истекают последние мгновения безмятежного общего сна, вокруг еще властвует глухая тишина, и ее только начинают лениво тревожить горластые петухи. Прямо как у поэта: своей дремоты превозмочь не в силах воздух...
И сам ты в эту пору, на стыке тьмы и света, сна и бдения, толком не знаешь, превозмог ли тупое дремотное состояние или еще пребываешь в пленительном забытьи, и эти дома, мелькающие по сторонам улицы, шлагбаумы и ржавые бочки, перегородившие дорогу при выезде из города, постовые с автоматами наперевес, пустынное шоссе — все это лишь картинки вчерашнего дня, явившиеся тебе в навязчивом видении минувшей ночи.