Мы шли мимо длинных зданий (раньше, как мне сказали, в них размещались лаборатории селекционной станции) и заглядывали внутрь. На всем лежал отпечаток походного быта, неустроенности временного жилья. И личные вещи, и стянутые в тугие узлы зеленые пластиковые гамаки, вобравшие пыль чужих дорог, ставшие в Кампучии своеобразным символом изгнания и бродяжничества, коптящие на задворках очаги, взгляды, полные надежд и ожидания, несмелые еще, робкие, будто виноватые улыбки — все говорило о нелегкой судьбе этих людей. Им, наверное, и самим не верилось, что все самое худшее позади.
— Хотите с кем-нибудь из наших воспитанников побеседовать?— предложил Ун Сами.— Тогда пойдем в класс, где идут сейчас занятия по политграмоте.
Класс оказался под широким тентом, натянутым между деревьями, под которым на земле сидела аудитория. Преподаватель по конспекту читал лекцию «О задачах кампучийской революции», все проникновенно внимали его монотонному голосу. Ун Сами поднял одного из первого ряда и пригласил отойти с нами в сторону.
Перед нами стоял симпатичный парень, и как-то язык, наверное, не повернулся бы назвать его «полпотовцем», кем он был всего несколько дней назад. Слово-то приобрело ругательный оттенок. Зовут Пра Ян, 30 лет, родом из провинции Кампот. До 1975 года был студентом. Потом зачислили в армию, работал на восстановлении нефтеперерабатывающего завода в Кампонгсаоме, разбитого американской авиацией в мае 1975 года, потом снова стал солдатом... Видно было, что парень говорил не таясь, но мне как-то трудно было однозначно определить его, что называется, социальную принадлежность.
— Дело в том, что Пол Пот перемешивал нас то и дело. Бросали из одного района в другой, переводили в рабочие, заставляли пахать землю, убирать урожай,— растолковывал Пра Ян.— Полпотовская армия насчитывала 23 дивизии, и большинство солдат числилось в трудовых ротах.
К 1979 году он стал командиром такой роты. Затем отступление за кордон, прозябание в лагерях. За эти годы Пра Ян успел сменить несколько мест. Жил в «Пномчате», в лагере «007», в «Нонгчане», «Ансила». Последний контролируется «Серейкой», сонсанновской военизированной организацией, называющей себя теперь «Национальным фронтом за освобождение кхмерского народа».
— Когда пошли разговоры об объединении военных сил и создании «коалиционного правительства», начальники лагерей расценили это как посягательство на их права и самостоятельность,— говорил Пра Ян.— И с образованием «коалиции Сианук — Сон Санн — Кхиеу Самфан» атмосфера постоянной вражды среди эмиграции накалилась еще больше. Они по-прежнему грызутся, как пауки в банке, наживаясь на крови простых кхмеров, набивая карманы золотом и долларами.
ПОДОШЛО время рассказать о так называемом «коалиционном правительстве демократической Кампучии», о тех, кто принял на себя «официально» руководство этим эмигрантским отребьем и пытается выступить от имени всего кхмерского народа на международной арене. Начнем с одного события, названного знающими толк в кампучийских делах журналистами «цирковым представлением».
Итак, представление давали в одном из фешенебельных отелей Сингапура 4 сентября 1981 года. Корреспондентская публика, съехавшаяся из близлежащих стран, жаждала увидеть любопытный аттракцион. Его устроители обещали показать «братание тигра, кобры и шакала», которых удалось наконец, как писали в газетах, загнать в одну клетку. В главных ролях выступали лидеры кхмерских реакционных группировок — Кхиеу Самфан, Сианук и Сон Санн.
— После двух лет упорной дрессировки,— шутили в кулуарах собравшиеся журналисты,— «заклятых друзей» выпускают на арену. Но что-то занавес не спешат поднимать. Может быть, спектакль отменяется. Прошло уже два с лишним часа.
Церемония подписания «совместного заявления из четырех пунктов» была назначена на 10 часов утра. Время приближалось к обеду, а двери, за которыми находились договаривающиеся стороны, оставались закрытыми. Но вот зажглись юпитеры, и к столу с разложенными на нем текстами заявлений вышли виновники «торжества». Сианук, изобразив на лице улыбку, похожую на гримасу, выступал под руку с Кхиеу Самфаном и Сон Санном.
— Их нужно было видеть,— рассказывал мне в Ханое австралийский журналист Уилфрид Берчетт,— впервые эти три антипода предстали на всеобщее обозрение. Даже со стороны была заметна фальшь в их поведении. Казалось, вот-вот начнут под столом пинать друг друга ногами. Возбужденность, с которой они только что ругались из-за окончательной формулировки своего короткого заявления, была видна невооруженным глазом. Говорят, что их насильно выставили в зал из комнаты переговоров, где они и до этого просидели два дня. Боялись, что публика начнет расходиться.