В сопровождении моих друзей я проходил одну галерею за другой, торопился заснять на пленку отдельные фрагменты. На верхних ярусах мы не встретили ни души. В темных павильонах пахло сыростью и гнилью. К потолкам лепились колонии летучих мышей, ноги скользили по липким камням. Наконец мы достигли центрального прасата, поднимающегося над землей на высоту 65 метров. Он и символизирует мифическую гору Меру — своего рода Олимп восточных богов. Но туда, кроме бонз, никто не имел права входить. Простой народ молился и штудировал в качестве поучений тексты и изображенные на стенах сцены из мифов в залах первого яруса. Двухметровой высоты барельефы внутри 600-метровой галереи давали обильную пищу для размышлений о сущности бытия. Поднимавшаяся к небесам верхняя башня оставалась недосягаемой для них. Восприятие шло через зрительные эффекты. В этом плане храм выполнен идеально. Все три яруса высятся один над другим таким образом, чтобы у идущего человека создавалась иллюзия, будто храм растет и парит в небесах. И от нее невозможно избавиться. В этом я снова убедился, когда Чом Сим вел нашу экскурсию быстрым шагом, рассказывая на ходу:
— По традиции в Новый год сюда приходит много людей. Всюду курятся благовонные палочки. Во внутреннем дворе «тысячи будд», по-кхмерски «преа-пеан», звучат молитвы, рассказываются легенды. Торжества продолжаются до глубокой ночи. В это время Ангкорват смотрится особенно живописным.
При более близком рассмотрении рисунков на камне замечаешь не только сюжеты из «Рамаяны» и «Махабхараты», но и сцены реальной жизни кхмеров. Интересна фигура Сурьявармана II, сидящего на троне. Несмотря на некоторую стилизацию, предстает портрет реального правителя.
— Конечно, то, что вы видите, лишь незначительная часть былого великолепия,— говорит Чом Сим, делая широкий жест рукой.— Нет больше позолоты на прасатах, разрушены надстройки на углах двора «тысячи будд», вывезены, похищены сотни каменных и бронзовых скульптур. Но время оказалось более милосердным к Ангкорвату, чем к другим памятникам его эпохи. А теперь я вас приглашаю проехать к Ангкортхому.
Гид был прав. Храм Байон, например, сохранился гораздо хуже, хотя и был построен веком позднее. Он стоит в самом центре Ангкортхома, как бы объединяя вокруг себя все его культовые сооружения. На четыре стороны света, словно символические оси координат, уходят от него аллеи к самым крепостным стенам, возведенным еще после злополучного чамского нашествия в 1177 году.
Издали династический храм скорее напоминает выветренную гору. Его венчает главная башня высотой 43 метра, у основания которой пристроено несколько часовен. Лишь по сохранившимся отдельным фрагментам можно обнаружить смотрящие на все стороны света лики Будды. Этот скульптурный сюжет повторяется десятки раз на других башнях Байона, но, сколько бы вы ни ходили по развалинам храма, вам не найти двух лиц с одинаковым выражением. Лицо, носящее, в общем-то, одни и те же черты, всегда по-разному смотрит на вас, выражая то презрение, то насмешку, то покровительство... Храм кажется обветшалым, забытым богом и людьми. Деревья близко подступают к нему, касаясь ветвями четырехликих изваяний.
Байон строился по велению короля Джаявармана VII, принявшего буддизм махаяны в качестве официальной религии своего государства. Это был сложный, поворотный период в судьбе ангкорской империи и, пожалуй, всей кхмерской нации. Символом власти становились уже не линги и прасаты, выражавшие божественный источник сущего, а статуи бодисатв — в некотором смысле богов-людей.
— В этих каменных лицах,— говорил Чом Сим,— нашли отражение портретные черты Джаявармана VII. При нем Байон стал не только центром города, но и всего государства.
Мы подъехали на автобусе к храму по аллее, ведущей от восточных ворот. Через главный вход мимо свирепых львов, отгоняющих злых духов, вдоль ряда квадратных колонн без верхних перемычек прошли в темный коридор. Звонкое эхо от стрекотания цикад испуганно билось в каменных лабиринтах. Две крутые лестницы вели к центральной целле, где нас встретила разбитая статуя Будды. На внешних галереях предстают барельефы со сценами сельской жизни, военных баталий, религиозных праздников.
Виктор Голубев — известный русский востоковед, живший во Франции и умерший в 1945 году в Ханое, посетив в свое время Байон, писал: «Этот странный и великолепный храм тонул в зелени, а его башни с божественными ликами были опутаны лианами и окружены деревьями. Добирались до него с огромным трудом. Трава скрывала развалившиеся ступени, мох и паутина делали их скользкими, и на каждом шагу надо было раздвигать густую листву, чтобы уберечь лицо от колючих ветвей. И когда, скользя и падая, порой с опасностью для жизни, не раз останавливаясь, чтобы передохнуть, человек достигал вершины здания, то под насмешливым взглядом гигантских идолов перед ним открывался лишь бескрайний простор леса».