Я осторожно потер ноющую шишку за ухом, но никаких мыслей она мне не прибавила. Снова начала болезненно пульсировать, спуская с небес на землю, лишний раз напоминая о том, что у меня-то как раз все в жизни просто и обыденно. Если даже и мечтал, то как положено – сугубо о будущем.
– А разве нельзя мечтать о прошлом? – удивилась Алиса. – По-моему, это даже интереснее.
– Интереснее? – Я ничего не понимал.
– Ну конечно! С будущим – там все просто. Тайна, которую творишь тремя руками, и всё.
– Тремя – это как?
– Да вот так: две руки – твои, а третья рука – неведомая. Перст судьбы и все такое. Вот мы про этот неведомый перст обычно и мечтаем. Чтобы заявился и преподнес нам все в готовом виде. С одной стороны – удобно и красиво, а с другой… – Алиса как-то невесело вздохнула. – Лепим-то мы свои сказки даже не из песка, а из тумана. Вот они и не сбываются.
– А прошлое сбывается?
– Прошлое уже сбылось! Потому и путешествовать в нем куда интереснее. Скажем, берешь какой-нибудь эпизод и заново переигрываешь. Шагаешь не вправо, а влево или говоришь то, что не решалась сказать раньше. Где-то с родителями удерживаешься от ссоры, а где-то отыскиваешь чудо-лекарство, которое приносишь в школу, и сразу – бах! – все вокруг прозревают!
Оторвавшись от заварника, Алиса обернулась ко мне. Лицо ее пылало, глаза расширились. Мне снова почудилось, что она меня ВИДИТ. А может, не меня, а что-то свое – рисуемое ее воображением.
– Я ведь всегда любила перебирать травки. Бабушка с мамой приносили, а я по запаху их сортировала. Иногда попадались странные – ни на что не похожие. Я маленькая была – выбрасывала, а может, это оно и было, понимаешь? То самое чудо-лекарство! Чтобы заварить, настоять, а после разлить в пузырьки и принести нашим ребятам… – На губах Алисы заиграла улыбка. – Представляешь, все выпивают по чайной ложечке – и начинается… Мы же друг друга никогда не видели, а тут впервые смогли бы разглядеть! И к зеркалам бы все сразу бросились. Наверное, многие расстроились бы… – Алиса тут же несогласно мотнула головой. – Хотя нет, никто бы не расстроился. Все были бы в полном восторге. У доктора нашего штабелями пришлось бы всех складывать.
– Штабелями?
– Ну да! Потому что обморок за обмороком! Бум! Бам! – Алиса даже ладонью пришлепнула по столу. Тут же пояснила: – Обморок счастья, Антош. Я бы тоже, наверное, брякнулась. Лет в восемь мне так это было нужно, ты не представляешь. Такая тоска наваливалась. Дома и в школе все время улыбалась, а по ночам плакала. И все вспоминала, вспоминала – прямо всю память себе выцарапала. Картинки все до последней хотела извлечь и сохранить. Звезды, траву, облака, родителей. А они все равно…
– Что – все равно?
– Уходят, Антош. Чем дальше, тем больше расплываются, становятся неразборчивыми. Я и глазами вращаю, гимнастику специальную делаю, а темнота вокруг все гуще и гуще…
– Погоди! Ты же говорила, что все помнишь!
– Пока помню. Но уже не все. Невозможно удерживать цвета бесконечно. Это как снег в теплой воде – тает и растворяется. Как же об этом можно не мечтать? Я и мечтаю, Антош. О прошлом, в котором недолго и немногое, но все же видела.
Я почувствовал, что по вискам у меня стекают капельки пота. Поспевать за ходом мыслей Алисы было непросто. Они у нее не шли, а мчались, летели. Да еще по таким вольным траекториям… И еще я подумал, что надо поскорее убирать эту чертову коробку с ирисом. Куда подальше. В окно, что ли, выбросить…
– Так что мечты у меня другие… – вздохнула Алиса. – Вовсе не такие, как у той девочки из песни.
– Хмм… А у нас на уроках музыки разучивали эту песню, – пробормотал я. – Девчонкам нравилось. Я и плеер приволок, думал с тобой послушать.
– Погоди, ты что, обиделся? – Алисино лицо мгновенно переменилось. Только что мечтательно сияло, а тут стянулось в страдальческую гримаску. – Вот я дура-то дура!
Она порывисто шагнула ко мне, рука ее скользнула по столу в поисках моей, но наткнулась на коробку с ирисками.
– Ой! – Она погладила ее, изучая. – Какой же ты хороший, Антош! Конфеты принес. Ириски, наверно?
– Я думал, ты любишь.
– Как в песне, да? – Алиса еще раз погладила коробку. – Мне больше леденцы твои понравились. А ирисками мы Юлечку Сергеевну угостим. Ты не против? Она у нас замечательная и ириски, действительно, любит.
– А ты?
– И я с ней порадуюсь. А если ты простишь меня, буду совсем счастлива.
– Да при чем тут это?! – Я взглянул на злосчастную коробку и неожиданно понял, что и впрямь расстроен. – Просто получается, что все зря…
– Антош, да ты что! Ты, наверное, за свою любимую группу обиделся?
– Вовсе они не мои любимые, – буркнул я.
– Да нет же, они талантливые, и голоса у них замечательные. Особенно мне песня «Лети» нравилась. Прямо суперская. И даже грустно, что они сами не успели по-настоящему взлететь. Наверное, не в свое время родились.
– Не в свое? – Я вновь ощутил себя малышом, надоедливо переспрашивающим после каждой фразы взрослых.
– Понимаешь, им надо было несколько раньше появиться или, наоборот, чуть позже.
– Это еще почему?
