– А ты сам подумай – время-то какое было! Баррикады, пустые прилавки… Вот Цой, Шевчук – они оказались востребованными. Людей тянуло к сильным формам – как у Высоцкого…
Я покачал головой.
– Вот уж не думал…
– Чего ты не думал?
– Что ты так во всем разбираешься. – Мне показалось, что голос мой прозвучал несколько сварливо. – Нас тогда и на свете-то не было.
– И что с того? Музыка-то была. Она и теперь есть. Вот мне сейчас очень Ярослав Сумишевский нравится. И поет – прямо заслушаешься, и песни, кажется, все на свете знает. Еще и дела добрые делает.
– Чего он такого делает? Бабушек через дорогу переводит?
– А что? Он бы, думаю, мог! – Алиса рассмеялась. – Но главное, что он помогает совершенно неизвестным певцам выйти на большую сцену. Вот, например, Дьякова Юля – тоже слепая, как я, но голос просто сказка, и никто о ней не знал. Так Ярослав с ней дуэтом спел – прямо на улице, представляешь? И люди за нее потом по Интернету голосовали. Теперь ее даже в кино снимают, разве не здо́рово?
– Здо́рово!.. – Я хмыкнул. – Тебе бы в эти… в критики музыкальные пойти. Или в обозреватели…
– А я уже! Ты не знал? – Алиса тряхнула копной волос. – Нас целая армия по стране, так и называемся – юнкоровское движение. Пишем про музыку, про таких, как Сумишевский, и обо всем на свете. Публикуемся в блогах, спорим, конференции устраиваем, в жюри участвуем.
Я снова потер затылок. Боль пусть немного, но отвлекала.
– А про Башню? Про Башню вы что-нибудь писали?
– Это какую башню? Которая у нас? В центре города? – Алиса несколько растерялась. – Про нее – нет, еще не писали…
Я разом воспрял. Было еще что-то такое, о чем она не знала и о чем даже такой дремучий гость, как я, мог поведать ей во всех подробностях.
– А надо было написать, – ворчливо сказал я. – Это же не просто какая-то там высотка. Это… Короче, это реальное чудо! И мы на нее поднимаемся уже который год.
– Вы?
– Ну да… – Я заторопился, спотыкаясь и проглатывая слова: – Понимаешь, нас немного, но мы все словно маленькие ее кусочки. Что-то вроде Братства. И она, Башня то есть, для многих из нас как живая…
Пальцы Алисы нашарили мою руку, крепко стиснули. Мне сразу стало легче. Я понял, что ей можно рассказывать все: про наше счастливое безумие там, на Пятачке, про близкое небо, про внешнюю лестницу, про чувство, в котором одновременно умещалось все разом – и страх, и счастье, и ощущение большой Тайны. И я в самом деле принялся выкладывать ей все наши секреты – про лазы в заборе, про охрану, про Славку и раскачивающиеся скобы, объяснил про кривизну Земли и дрожь бетонной громады, поведал про те сумасшедшие мысли, что зарождались у меня на высоте при виде съежившегося внизу города. Рассказ вышел сумбурный, но Алиса слушала с напряженным вниманием. Глаза ее продолжали глядеть чуть мимо меня, и от одного этого становилось не по себе. И стыдно было за недавние свои обиды – глупые и действительно смешные.
– Хорошо, что ты плеер принес, – наконец сказала она. – Я тоже подарю тебе песню. Свою самую любимую.
– Что за песня?
– Она так и называется – «Лучшая песня о любви». Это группа «Високосный год». Но ты ее потом включишь, ладно? А сейчас мы будем пить чай и разговаривать. О Башне, о мечтах – о чем угодно. Но если хочешь, можем просто помолчать…
Наверное, помолчать в самом деле было проще. Во всяком случае для меня. Но я сразу припомнил кличку, придуманную Славкой, и решил, что молчать с Алисой точно не буду. По крайней мере сегодня. Ведь главное, как ни крути, случилось! Меня впустили в дом, как порядочного усадили за стол – чаем угостили. Да еще Конфуцием на десерт попотчевали! И что это – как не настоящая везуха? Но самое жуткое, что, не загони меня те ребятки во двор к слабовидящим, ничего бы не приключилось. Ни дерева, ни встречи с Алисой, ни сегодняшних уютных посиделок.
В той давней дворовой заварушке нам тоже могло не повезти. Очень и очень. Но выручил всех Славка. Я ведь его первого на «стрелку» зазвал. Ну и Олежу Краева, нашего классного дылду, в паре с боксером Серёжкой Пригожиным. И всё! Успокоился, дурачок, – решил, что четверо на четверо – расклад честный. А их там не четверо заявилось, а человек двадцать! Красотень, в общем. Кладбищенская такая пастораль. И если б не Славка…
Я-то мог только огрызаться да конечностями махать, а он вышел на сцену и пропел все нужные ноты. Еще и словеса такие в ход пускал, что у меня уши подрагивали – все равно как у пса сторожевого. Пригласи к нам профессионального адвоката – и тот не сумел бы добиться большего успеха.
Конечно, вчистую отмазать меня у него не получилось. Дворовая шпана маялась от безделья, мышцы ныли, кулаки зудели, но Славка добился невозможного – выбил для меня право на честный поединок: один на один, как в старые добрые времена, те самые, о которых уже и родители наши необратимо забыли. Здоровяк, которому я разбил губу, решил драться на палках, и мне пришлось принять его условия. Он вроде как левую клешню где-то поранить успел, на «стрелку» в гипсе заявился – вот и договорились про палки.
