– Да сам рассуди. Сколько, к примеру, подписчиков у какого-нибудь политика, у известного певца или артиста? Ну, сто тысяч, ну, двести. У самых-пресамых – и вовсе миллионов по пять. Они и грудку выгибают, в звезды себя записывают. Смех! – Славка фыркнул. – А где-нибудь в замшелом сарае или на таком же вот пустыре выходят два обормота на рэп-баттл и начинают поливать друг друга помоями. И сорок миллионов этот балаган смотрят. Сорок, Антох! И восторгаются! На полном серьезе. А ты еще про коммунизм толкуешь.
– Ничего я тебе не толкую.
– Не ты, так другие… Только как ему быть – этому коммунизму, когда сплошь и рядом у нас одни баттлы на экране. Ля-ля тополя, ржачка и жрачка. Кёрлинг, короче. Полный и безоговорочный. И все, Антох, повторяется, как в «Повелителе мух», как в «Острове доктора Моро», как в знаменитой «Волне» Штрассера.
– А про что там у них?
Славка не стал упрекать меня в дремучести, просто махнул рукой.
– Всё про то же, Антох. Везде люди проще простого превращаются в зверей. Даже овцы при определенных обстоятельствах становятся хищниками.
– Ты и себя овцой считаешь?
Славка пожал плечами.
– Кто ж его знает! Но не волк – это точно. Волчара – это уж, скорее, ты. Только ведь и тебе верховодить в классе никогда не захочется, верно?
– Не захочется.
– Вот видишь. Оттого и продолжается этот раздрай. Улька в одну сторону плывет, Лариска – в другую, мы – в третью. Хищники-то все, считай, слиняли после седьмого-восьмого, пастухов не стало. А как быть остальным? Приткнуться не к кому – вот и двинули своими тропками-дорожками.
– И что с того? Стали самими собой.
– Правильно. А кто они – самисобои-то? – Славка поморщился. – В том-то и фишка, Антох, что сами мы редко кого из себя представляем. Гнем, изображаем – это да, а похвастать, по сути, нечем. В кого ни плюнь – тоска и скука.
– Думаешь, кто-нибудь с тобой согласится?
– Нет, конечно. Только не в этом дело.
– А в чем?
– Да я, Антох, и сам не знаю. Знаю только, что овца никогда не станет волком. А вот монстром саблезубым – проще простого. Как говорили древние: «Telle est la vie».
– «Такова жизнь», – перевел я.
– Вот видишь… – вздохнул Славка. – И ты в курсе…
Алиса снова играла. Специально для меня. Ну а я сидел на диванчике и зачарованно следил за стремительно порхающими пальцами, за ее изогнутой спиной, за всей фигуркой, раскачивающейся на стуле подобием маятника. Про музыку я особенно не думал – играй она что-нибудь попсовое, я и тогда бы заслушался. Но тут было что-то серьезное – из классики.
– Понравилось? – Взметнув кисти над клавиатурой, Алиса обернулась ко мне.
Смотрела совсем уж мимо, но от этого казалась только еще более милой. К этим ее глазам я, кажется, не просто привык, а прямо прикипел. Сам уже старался поймать ускользающий взор.
С усилием выдохнув, я только сейчас сообразил, что в течение всего исполнения подолгу задерживал дыхание.
– Очень, – выдавил я из себя.
– Это Шопен. Я его особенно люблю.
– Только это… я другое не понимаю… Как у тебя это выходит? Я вот и со зрением в нужную клавишу не попаду, а у тебя – все быстро да ловко!
Алиса рассмеялась. Красиво это у нее получалось: голову откидывала, встряхивала темной копной волос и включала свой грудной колокольчик. Рядом с нашим подростково-ржавым гоготом это и близко не стояло. Ведь на самом деле – колокольчик! Или ручеек… Даже непонятно, с чем лучше сравнить.
– И еще! Почему все пианисты раскачиваются? – продолжал я наседать. – И в хоре тоже народ головенками мотает – вправо-влево. Особенно малышня.
– А ты сам-то в хоре когда-нибудь пел?
– Ясное дело, нет! – Я даже возмутился. – Разве что на школьных концертах, когда всех сгоняли, но я только рот открывал да на других косился.
– Ну и напрасно. Если бы пел, то и вопросов бы таких не задавал.
– Это еще почему?
– Да потому, что музыка сама тебя подхватывает. Не ты раскачиваешься, а она тебя раскачивает все равно как морская волна.
Сравнение с морской волной показалось мне доходчивым. Одноклассники-то на дискотеках тоже дергались да притоптывали в такт гитаре и ударнику.
– Ну, это ладно. – Я прокашлялся. – Но как ты играть выучилась? Без нот, без ничего?
– Почему без нот? Есть специальные брайлевские ноты, исполненные рельефно-точечным шрифтом.
– Я думал, он только алфавит придумал.
– Луи Брайль? Да нет. Он ведь ослеп в раннем детстве – почти как я. Но тоже не сдался. Сначала придумал шрифт, а потом и с нотной грамотой разобрался. Между прочим, свой первый шрифт он разработал в возрасте пятнадцати лет.
– То есть был такой же, как мы?
– В том-то и дело. Всего пятнадцать лет – и такой умница!
– Да уж…
Поднявшись, я приблизился к пианино, скрюченным пальцем потюкал по клавишам. Разумеется, получилось таксебешно. Куда мне до Алисы с ее Брайлем!
– Все равно, наверное, сложно? Пальцами читаешь, пальцами играешь…
– Конечно, непросто, какое-то время требуется, чтобы привыкнуть к клавиатуре. Плюс – нотную грамоту надо мысленно расписать.
– Вот я и говорю. Это ж адская работа!
