Я сделал осторожный шажочек. Все равно как индеец из книг Фенимора Купера, ступал не на пятку, не на носок, а на внешнюю стопу. «Осьминожий ползучий шаг» – как учил нас когда-то бывший спецназовец обэжэшник. Мы тогда пытались повторять за ним этот шаг, и у всех что-то хрустело да трещало под ногами. А у меня получилось практически бесшумно, обэжэшник даже похвалил – назвал прирожденным разведчиком. Вот и сейчас мне безумно захотелось подкрасться к Алисе, зайти сзади и закрыть ей ладонями глаза. Глупо в ее случае, но мне и правда стало интересно – сумеет она отсканировать меня или нет. Она ведь не я, чувствовала подобные вещи раз в сто лучше.
Я сделал еще один бесшумный шажок.
– Антон, если это ты, пожалуйста, отзовись!
Голос у Алисы дрогнул, и я понял, что ей, действительно, страшно.
Мало ли какие маньячелы шляются по лесам. Это ведь я мог позволить себе посидеть-позагорать, пока кто-то там ищет подходящую палочку, но ее-то я оставил, считай, в полной темноте – да еще в лесу! И что бы с ней стало, если бы я заблудился или в овраг какой-нибудь шмякнулся, ногу подвернул? А что? Вполне реальный вариант. И кто ее в таком случае вытащил бы отсюда? Время-то не грибное, и лес мы выбрали не самый посещаемый…
– Это я, Алис… – Я торопливо откашлялся. – Вот березовые стволики обнаружил. Представляешь, там тракторище здоровенный проехал – столько кустов переломал. Я и взял. Они бы все равно пропали. А так тросточка получилась вполне славная…
Я все болтал и болтал – никак не мог остановиться. Потому что понимал, как она перепугалась. Потому что стыдно стало за свои «осьминожьи» шажочки. Прямо до жути стыдно!
– Антон…
– Туточки я, рядом…
Приблизившись, я вложил ей в ладонь оструганный березовый стволик, и она тут же ухватила меня за руку.
– Антон!.. – Алиса неожиданно всхлипнула. – Не оставляй меня больше одну, хорошо?
Я какое-то время смотрел ей в лицо, в ее большие и такие выразительно-неподвижные глаза, а потом обнял. Не как девчонку, а как маленькую сестру, как обиженного ребенка. Но все равно получилось не совсем ловко, потому что она подалась навстречу, и мы столкнулись носами.
– Авария, – тихо сказала она и улыбнулась подрагивающими губами.
– Бум-бум, – добавил я и почувствовал, что обнимаю все-таки не маленького ребенка, а красивую, практически взрослую девчонку. И девчонка эта, между прочим, ждала меня в этом лесу. Точно супруга убежавшего за добычей воина-викинга. Или жена, проводившая партизана на подрыв вражеского эшелона. Странные это были ощущения. Непривычные и оглушающе приятные. И я наконец-то сделал то, что хотел сделать, – прижался щекой к ее ладони. А она погладила меня по голове. Как глупого, но все равно любимого щенка…
Я даже не знаю, сколько мы так простояли – возможно, минут десять, а может, и целый час. Вполне могло быть и так, что солнце деликатно замедлило движение, приостановив время, и тогда по космическим меркам минуло всего ничего. Какой-нибудь один-единственный миг – ослепительный, как в той замечательной песне.
Статный майор полиции, заявившийся к нам на урок, почему-то сразу напомнил мне старый платяной шкаф. Какое-то время шкаф этот стоял у меня в детской – сиял, конечно, не медалями, а полировкой и первые годы отважно соревновался с зеркалом, честно отражая внешний мир. Эту его функцию я вскоре свел на нет множественными царапинами, ударами и липкими прикосновениями детских ладошек. Кроме того, взбираясь на шкаф, я сигал с него на кровать, ничуть не опасаясь того, что однажды могу промахнуться. Посовещавшись, родители переместили шкаф в гостиную и тем самым спасли родное чадо от возможных травм. Впрочем, спасли они и шкаф, позволив ему сохранить устойчивость всех четырех ножек, остатки лоска и мужественности. Вот и наш сегодняшний гость лицо имел мужественное, я бы даже сказал – твердокаменное, а на ногах, обутых в сверкающие туфли, стоял незыблемо и прочно. Если смотрел, то не украдкой, не вприщур, а прямо и безбоязненно. В общем, мне он даже понравился. Не понравилось только то, что заявился полицейский по нашу душу.
