Еще свежие раны болезненно заживали, пока я марал бумагу и периодически смотрел вверх, подбив под голову вместо подушки поклажу. В мысли пробирались строки, что-то вроде: «Ее образ мрачной ночи меня в камере томил…». Но сколько же было до меня тех, кто сравнивал Ее с чем-то черным или с ночью? Да и я уже это сделал двумя частями ранее… Красивое четверостишье должно лаконично обрывать полотно ее образа. Десять лет назад она венчала собой шпиль Кафиниума, и все, что в тот роковой день смогли разглядеть — силуэт в полумраке. Исследователи в столице подкинули мне множество вариантов. Смерть может оказаться страшным чудовищем или же чем-то, что не имеет физическое воплощение. Она же может быть проклятым принцем Рацериком, покинувшим двор незадолго до вторжения Смерти… И все же с самого начала у меня имелось некое навязчивое представление о роковой женщине, словно сошедшей с картины королевского художника Авитана, мастера, тяготеющего ко мраку. Я никогда не работал с кистью, но казалось, дайте мне ее, и я нарисую точный парадный портрет. И чем больше я о ней думал, тем более ясно видел ее лицо…
Когда я был ребенком, а брат уже закончил художественную академию и разрисовывал паруса герцогам и лордам, он часто напоминал себе, а заодно говорил и мне: «Мысли — лучший материал для работы. И они никогда не смогут породить ничего ужаснее навязчивой идеи».
Я начал писать о Смерти, когда во мне проснулось мрачное вдохновение, возникшее из пережитых событий. Заканчиваю же я писать из страха, что в голове у меня хаос и ужас сплетутся воедино.
Я перевернулся на живот и подлил масла в лампу. Несколько секунд перо недвижимо парило над пергаментом, а потом… написало последние четыре строчки.
Перебинтованный полуголый Рондо стоял на коленях склонив голову к полу. Огонь свечи обнажал его старческие складки.
Редкое зрелище в нашем новом мире — увидеть молящегося Единому богу. Когда-то эта вера господствовала на континенте, но после прихода Смерти (который не был предусмотрен ни одним священным писанием), паства развалилась. Я рос в атеистической семье, отец которой некогда был настоятелем церкви. Он-то и поведал мне о старых временах, когда еще люди не уходили в забвение после нескольких открытых ран. Пересказывая священные писания эльфийских, людских и прочих религий, он постоянно усмехался над тем, какие они были глупцы раз верили в сочиненные когда-то небылицы. А вот брат мой с годами уверовал… Для отца это было сладким горем. «Тебе похоже предстоит пройти тем же путем, что и нам» — говорил он.
Рондо вытянулся, опустив руки на колени. Он тяжело дышал, весь покрылся потом.
— Теплеет, да? — обратился он ко мне.
Я протянул бурдюк с вином.
— Да.
Мы принялись пить, свесив ноги в пустоту, обняв холодные металлические перила. На горизонте виднелось солнце. Мы наблюдали закат каждый час, а восход — каждые два.
— Прости, что тогда…
— Забудь. — резко осек меня Рондо. — Мне легче вашего пришлось.
Минут десять тишины и только Альтер о чем-то спорит где-то там с Вивай.
— Сколько тебе лет, Рондо?
Спрашивал я, чтобы развеять молчание и никак не рассчитывал на ответ.
— Сотня, наверное… Ну да. Около того.
— Давно ты веришь?
— Ха-ха. Как родился, так и уверовал. У нас по-другому нельзя было.
— А когда все случилось, не сомневался?
— Еще бы! Такой удар под дых от милостивого нашего Господа…
Я не сделал следующий глоток.
— От господа?
— Ну да. Со временем я понял… Что-то мы сделали не так. Не мы с тобой, Крау, а все мы: люди, эльфы, нериты. Вот Он и поднял руку.
Я возмутился:
— Хочешь сказать, Смерть — наместница Единого бога? Его карающая длань?
— Опять ты все поэтично обставил… но в общем, да.
Я от души рассмеялся. Альтер спросил, что у нас происходит, а я ему помахал напитком, мол, иди сюда, тут рассказывают удивительные вещи! Но он не спешил присоединиться.
— А чего же ты тогда против бога пошел, а? Рондо? — начал я, — Если его воля такова, что он решил лишить нас того, что подарил когда-то — жизни, то ты, противящийся этому не антихрист ли случаем?
И я вновь рассмеялся.
— Крау?
— Что?
— Как думаешь, Бог злой или добрый?
Я подавил очередную волну смеха, а затем призадумался. Можно ли к высшему существу применять такую оценку? Его пути неисповедимы и все тут! Так я и ответил.
— Знаешь, а мне кажется, если Бог сотворил нас по своему образу и подобию, то все совсем не так. Бог спас мою жизнь, подарив мне тот доспех, что я ношу. У Эленмер вместе с руками он отнял магию. Я уничтожил культ каннибалов в Ривенхоле, но растлил дочь собственного брата. Как считаешь, есть в нас нечто схожее?
Я искоса посмотрел на него. Очевидно, он ожидал от меня вопросов, но я не стал их задавать.
— Что для тебя эта дорога наверх, Крау? — спросил Рондо, не дождавшись от меня слов. — Что она значит в твоей жизни?
— Мной движет любопытство. Хочу знать — что там наверху. — солгал я.
Рондо раздражённо сплюнул в пропасть, словно раскусив меня.
