— Дело не в этом, — сказала Кира’ату. — Любой, зида’я или судхода’я — Дети Рассвета или смертные, — проживший достаточно долго, осознаёт, что такое смерть. Она ужасна, но доступна пониманию. Однако ребенок ее не приемлет. Иногда такое случается, как с Мегвин, — нечто, выходящее за пределы жизненного опыта. И тогда напуган дух.
— Но ей станет лучше? Вы можете что-то для нее сделать? — спросил Эолейр.
— Я ничего больше не могу сделать. Ее тело не нуждается в лечении. Но с духом обстоит иначе. Я должна подумать. Быть может, существует ответ, которого я пока не вижу.
Эолейру было трудно прочитать выражение лисьего лица Кира’ату, но ему показалось, что в ее голосе надежды совсем немного. Граф сжал руки в кулаки и прижал их к бедрам.
— А что могу сделать
В глазах ситхи появилось нечто, похожее на жалость.
— Если Мегвин спрятала свой дух достаточно глубоко, то только она сама может вывести себя обратно. Ты не сможешь это сделать за нее. — Она помолчала, отыскивая слова утешения. — Будь добр к ней. Это уже много. — Кира’ату повернулась и легкой поступью вышла из зала.
После долгого молчания заговорил Краобан.
— Мегвин безумна, граф Эолейр, — печально сказал старик.
Граф поднял руку.
— Не надо.
— Вы не сможете ничего изменить, отказываясь слушать. Пока вы отсутствовали, ей становилось все хуже. Я уже говорил, где мы ее нашли — на вершине Брадах-Тора, она бредила и пела. Сидела, даже не пытаясь защититься от ветра и снега, одна лишь Мирча знает, как долго, и сказала, что видела богов.
— Возможно, так и было, — с горечью заметил Эолейр. — После всего, что видел
Краобан кивнул. И, хотя на глаза у него навернулись слезы, губы старика были упрямо сжаты.
— Берегите себя, Эолейр. Не сдавайтесь. Мы нуждаемся в вас даже больше, чем она.
— Когда Изорн и остальные вернутся, — сказал граф, — передай им, куда я пошел. И попроси подождать здесь, если им будет нетрудно — я не думаю, что надолго задержусь у ситхи. — Он посмотрел на темневшее небо: приближались сумерки. — Сегодня вечером я хочу поговорить с Изорном и Уле. — Он похлопал старика по плечу и вышел из Зала Орнаментов.
—
Он повернулся и увидел Мегвин, стоявшую у входа у него за спиной.
— Миледи. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — небрежно ответила она, но ее выдали глаза. — Куда ты собрался?
— На встречу с… — Он в последний момент остановился, едва не сказав «с богами». Быть может, безумие заразно? — С Джирики и его матерью.
— Я их не знаю, — ответила Мегвин. — Но в любом случае хотела бы пойти с тобой.
— Со мной? — Почему-то это показалось ему странным.
— Да, граф Эолейр. Я хочу пойти с тобой. Неужели это настолько ужасно? Мы ведь не такие страшные враги? — Ее слова наполняла странная пустота, как шутку на последней ступеньке лестницы, ведущей на виселицу.
— Конечно, миледи, — поспешно ответил он. — Мегвин, конечно.
Хотя Эолейр не заметил никаких изменений в лагере ситхи, разбитом на склоне горы Эрн, он показался ему более запутанным, чем несколько дней назад, больше связанным с землей. Складывалось впечатление, что это не результат нескольких дней работы, а он стоит здесь с того момента, как возникла гора. Все вокруг дышало умиротворением и спокойным, неспешным движением, а разноцветные дома-шатры раскачивались, точно растения в небольшом ручье. Неожиданно граф почувствовал раздражение, эхо неудовольствия Краобана. Какое право имели ситхи чувствовать себя здесь так комфортно? В конце концов, кому принадлежит эта земля?
Через мгновение он опомнился. Такова природа Светлых. Несмотря на великолепные города, сейчас превратившиеся в руины, если вспомнить Мезуту’а, они являлись народом, не привязанным к одному месту. Из того, как Джирики говорил о Саде, их изначальном доме, становилось очевидно, что вопреки долгому пребыванию в Светлом Арде они по-прежнему чувствовали себя путешественниками. Они жили в собственных мыслях, песнях и воспоминаниях. Гора Эрн была лишь еще одним местом.
Мегвин молча шла рядом с ним и, судя по выражению ее лица, старалась скрыть тревожные мысли. Он вспомнил, что много лет назад она привела его посмотреть, как рожает ее любимая свинья. Что-то пошло не так, и ближе к концу свинья начала жалобно визжать от боли. К тому моменту когда удалось вытащить двух мертвых поросят, один из них все еще был запутан в пуповине, которая его задушила, свинья в панике повернулась, и еще один поросенок оказался под ее телом.
