Когда он вошёл в зал, где играла музыка, отражаясь мистическим эхом от стен, он поначалу растерялся. Здесь стояла куча народу, почти все в чёрных плащах, за исключением нескольких полураздетых женщин. Но все без исключения – в масках. Постояв немного, Сэмюэль понаблюдал за танцовщицами и решил, что ему необходимо быть ближе к ним. Пока он не видел Ароны, но подозревал, что вот-вот она появится. Тут наверняка проходила чёрная месса, и Арона здесь у них всем заправляет!
Уже перестав волноваться и полностью положившись на неведомые силы Кархародона, Лисон продвинулся близко к Дори и Этти, встав почти совсем рядом с красным жрецом, органистом и песнопевцем. Он ничего не боялся, будучи уверенным в том, что сегодня возмездие его свершится.
***
Они танцевали долго – так мне показалось. Либо случилась аномалия с пространственно-временным континуумом, и время тут потекло по-другому. Часы словно ватные.
Музыка мягко затихла, и девушки, поклонившись публике, грациозно отошли туда, где стояли красный жрец, органист и песнопевец. Никто не рукоплескал. Все словно опоённые танцем, стояли столбом как немые. Включая меня.
В наступившей тишине отогнулся занавес, и из-за него в зал вышла женщина в шикарном блестящем платье с синими оттенками, в маске и плаще. Она мне напомнила "преподавательницу тренинга", из описания Пита. Женщина пристально оглядела толпу. Она смотрела так пронзительно, во всех и в каждого, что я поневоле вздрогнула под маской. Что, если она
Женщина заговорила, грудным глубоким чарующим голосом:
– Мы все собрались здесь, ради Жизни Акул и ради всемогущего Бога Акул. Много лет мы ждём его и готовимся. Сегодня единственная ночь, когда он придёт – навсегда. Отныне и впредь мир будет принадлежать только Акулам. И править будут Бог и Богиня Акул. Планета станет океаном, а детьми, которых Бог и Богиня Акул зачнут сегодня, будут Акулы. Так начнём же! – женщина воздела руки вверх. – Призовём же нашего бога!
Песнопевец вдруг медленно и громко запел:
– Вине. Вине. Вине. Вине. Вине.
Пять раз он скандировал, делал паузу. Потом снова:
– Вине. Вине. Вине. Вине. Вине.
На этот раз его пение, на мотив того, что пелось раньше, начала подхватывать вся толпа. Полуголая девица рядом со мной справа. Люди слева. Все пели имя Вине. Я поняла, что мне тоже надо петь. Оказалось, Вине – это единственное слово, что положено говорить. Хоть Рикардо про это не предупредил, однако до меня допетрило, что если я не буду петь – мне конец. И Рикардо – тоже.
– ВИНЕ. ВИНЕ. ВИНЕ. ВИНЕ. ВИНЕ.
Пауза. И снова:
– ВИНЕ! ВИНЕ!! ВИНЕ!!! ВИНЕ!!!! ВИНЕ!!!!!
Пять нот. Пять раз Вине. Пять есть число нашей Богини Морской.
Женщина под эти наши завывания раскачивалась в такт. Органист взял в руки одну из больших свечей и подошёл в центр зала, где в кругу накануне камлал красный жрец. Он склонился и поджёг пол. Огонь быстро распространился в фигуру знака. Да это же печать Vine! И, оказывается, пол заранее обработан воспламеняемым веществом, неким топливом. А сам красный жрец с большой медной чашей и кинжалом подошёл к раскачивающейся и поглаживающей себя по платью женщине. Она страстно запрокинула голову, приоткрыла губы. Скинула с себя плащ, раскинула руки в сторону. Дивное платье на ней вспыхнуло, отсвечивая огонь многочисленными блёстками. Жрец стоял рядом и ждал. Она сняла с себя маску и положила её перед собой на пол. А поднимаясь, скинула с себя платье, оставаясь… абсолютно голой!
Когда она вскинула голову без маски и обвела пристальным взглядом толпу, скандирующую имя её бога, во мне всё перевернулось и я едва не вскрикнула от потрясения.
Это была Лизавьетт Рискони. И в свои 44 года она сохранилась отлично до безобразия! Даже у иных семнадцатилетних не бывает такого точёного, нежного, мраморно-упругого тела, таких изящных, соблазнительно очерченных форм бёдер. Копна вьющихся каштановых волос, в которые хотелось зарыться, и синие обволакивающие дьявольскими обещаниями глаза, в которых хотелось утонуть.
Жрец подал ей чашу и нож и в почтительном поклоне мягко отошёл туда, где стоял. Толпа продолжала кричать "Vine", и женщина в повелительном жесте велела всем замолчать. Мгновенно воцарилась торжественная тишина. Женщина присела немного на корточки, опираясь на одно колено, и поставила чашу перед собой на пол. Над чашей она простёрла ладонь, и в следующий миг провела кинжалом по ней, нацеживая кровь в чашу. Её страстные губы что-то шептали, глаза полузакрыты как в предвкушении экстаза.
***