Вообще-то, он не сразу попал в привилегированное положение, когда батарея как-то по умолчанию разделилась на плотоядных и парнокопытных. А произошло это следующим образом. Ромка пришёл из очередного караула и, едва дотянув до отбоя, вырубился, даже забыв сходить в туалет. Ночью закономерно нужда его подняла, но не разбудила, и он, как сомнамбула, поплёлся отправлять естественную надобность, по дороге натыкаясь на предметы. Надо было такому случиться, что в туалете в этот момент шла молчаливая, но жестокая драка между армянами и узбеками — пришла пора определиться, чья диаспора в батарее "всех мама имеет". Едва Ромка вошёл, как ему прилетело. В ответ, то ли проснувшись, толи на автомате, он вырубил сначала нападавшего, а потом и его оппонента, после чего получил удар сзади ребром таза для мытья ног по затылку и благополучно отключился. Очнулся он первый раз ещё ночью на своей кровати и не мог вспомнить ничего. То есть вообще ничего. Он лежал какое-то время, тупо глядя на тусклую дежурную лампочку на стене напротив, и силился вспомнить, как зовут маму. Почему именно маму, он не знал. Да это было и неважно, поскольку всё равно не вспомнил и, видимо, от ужаса снова провалился в какую-то тёмную пустоту. Утром, как ни странно, он вскочил по подъёму вместе со всеми абсолютно нормальный, даже голова не болела, и в суматохе построений и поверок вообще забыл о произошедшем. Во время утреннего бега по чёрно-белому лесу события прошедшей ночи хаотично стали возвращаться к нему, и, как маму зовут, он тоже, к счастью, вспомнил. Но момент от удара по голове до того, как оказался на койке, покинул его навсегда. За завтраком он ловил на себе любопытные взгляды, а после, едва выдалась свободная минута, нашёл Шера и спросил, что было ночью. У Шера под глазом налился приличный фингал, но он, довольно зубоскаля, поведал Ромке, что тот умудрился завоевать симпатии обеих "высоких договаривающихся сторон", несмотря на то что обеим же нанёс урон. Этот рассказ помог воспроизвести события, но не помог их вспомнить. Почему-то его больше всего волновал вопрос, успел ли он справить нужду. И если да, то куда? Шер долго смеялся, когда он спросил его об этом, и, всё также смеясь, ответил, что вчера многие справили нужду незапланированно и если он не помнит, то оно и к лучшему.
Эта ночная драка не выявила победителя, но она окончательно закрепила статус проигравших за москвичами. Отныне, за редким исключением, они стали людьми второго сорта в батарее. В основном это выражалось в словесных оскорблениях, но могли и поколотить — не сильно, но унизительно. Как само собой разумеющееся это приняли сержанты, даром что сами были русскими. Теперь если в наряд по батарее попадали, скажем, Груздев, Лапшин, Хачатрян и Мяги, то тот же старший сержант Рахманов, сам москвич, не задумываясь назначал дежурным Хачатряна и лишь презрительно щурился, замечая, как тот пинками заставляет Груздева чистить толчки, пока Мяги, не дожидаясь оскорблений, старательно моет центральный проход, а Лапшин вытянулся на тумбочке. Главное, чтобы порядок был наведён. Ромку эта ситуация страшно угнетала. Было такое чувство, будто оскорбляют его лично, хотя его-то как раз не задевали. Наоборот, те же армяне были подчёркнуто дружелюбны и всегда приглашали разделить традиционно богатые посылки из дома с домашней бастурмой, сладостями и фруктами. Да, кстати, теперь не все посылки одинаково дербанились на центральном проходе. И в частности, он, Ромка, сам решал, с кем ему делиться, а с кем — нет. Да боге ними, с посылками, но как же так получилось, что русские здесь, у себя дома, оказались подай-принеси у приехавших чёрт-те откуда, тупых в массе своей чурбанов. Впрочем, одна поправочка — не все русские, а в первую очередь всё-таки москвичи. Он не мог представить пацанов из своего двора в Пензе покорно моющими полы, пока армяне грызут семечки. И дело даже не в физической подготовке. Дело прежде всего в сплочённости, во взаимовыручке, в готовности прийти на помощь земляку даже с риском для себя — именно этим отличались нацменьшинства от москвичей, которые надеялись отсидеться в окопе, пока достают соседа, а не тебя. Но, как выяснилось, отсидеться никому не удавалось. Все делавшие вид, что их это не касается, рано или поздно оказывались в том же положении, и теперь уже им неоткуда было ждать поддержки.
