Так же с подачи Шера Ромка сошёлся с двумя братьями-близнецами Сазаковыми. Они были этническими туркменами, но исторически их род жил в Узбекистане. Оттуда они и призвались и, как водится, плотно держались с земляками. Экиз и Сазак были очень смуглыми, с квадратными подбородками и тяжёлым взглядом. Они отличались от узбеков высоким ростом и плотным телосложением. Ромка уже не удивился, что братья много лет занимались карате. Вообще-то, в Союзе карате то разрешали, то запрещали. Советская власть рассматривала экзотический вид спорта, самотёком просочившийся с Востока, как нарушение монополии милиции на применение силы. Существовала даже статья Уголовного кодекса РСФСР № 219/1 об уголовной ответственности "за незаконное обучение карате". А вот в УК союзных республик подобной статьи не было. Может, поэтому такое развитие карате получило именно на окраинах советской империи, где социалистическая идеология не проникла во все поры общественной жизни и молодёжь больше полагалась на себя и свои силы. Как бы там ни было, братья тоже внесли свою лепту в Ромкино воспитание. Им нравилось подтрунивать над наивным, но правильным в их понимании русским, и, когда выпадала свободная минутка, они рассказывали невозможные, по его мнению, вещи. Ну, например, что их дед, которого они застали, был известным басмачом, водил большую банду, держа в страхе целые районы. За его поимку была обещана огромная награда в сотню баранов, но его так и не выдали земляки. Он умер в своей постели, окружённый детьми и внуками, и они помнят его похороны. У Ромки, выросшего на "Белом солнце пустыни" и героике революции и гражданской войны, это не укладывалось в голове. А гордость, с которой братья рассказывали про деда, вызывала раздражение. Он горячился и, рискуя испортить отношения, повышал тон: "Но он же с советской властью боролся, комсомольцев и коммунистов убивал. Чем же вы гордитесь? Он же против равноправия шёл, за баев и богачей". На что Экиз так же эмоционально отвечал: "Конечно! Только он сам баем был и дрался за свою землю и традиции. И коммунистов у нас как-то не водилось. Все ваши, русские, приезжие были. Их кто-то звал?" "Но сейчас же у вас советская власть. И вы тоже комсомольцы!" Тут уже вступал Сазак: "Мы — внуки басмача! И плевать я хотел на твой комсомол! У нас олимпийский чемпион на перевале шашлыками торгует и на белой " Волге" ездит, а должность первого секретаря райкома полмиллиона стоит. Плевали все на твою советскую власть!" "Она не моя", — сбавив обороты, неохотно отвечал Ромка. На самом деле ещё недавно он считал советскую власть столь же естественной, как солнце по утрам, но прошедший год многое изменил и у него появились к ней свои вопросы. Он и в армии-то очутился в конечном счёте из-за двуличия существующей системы. Из-за того, что официальная пропаганда требовала одного, а реальная жизнь строилась совершенно по иным принципам. И дед его был признан врагом советской власти и репрессирован. Так что он так горячится в идеологическом споре с внуками другого врага советской власти? Они же по одну сторону баррикад могут быть. "Нет, не могут", — ответил он себе, вспомнив этот разговор уже после отбоя. И сон улетучился, несмотря на тяжёлый день. Он начал анализировать своё поведение и эмоции и наконец понял, что его подспудно беспокоило, не отпускало в последнее время. Жизнь опять поставила его в ситуацию нравственного выбора. Здесь, в армии, и он, и призванные с ним вместе москвичи неожиданно столкнулись с чуждой культурой. Непривычным в ней было всё — понятие, что такое хорошо и что такое плохо, понятия чести и совести, что есть сила и слабость. Это была архаичная, феодальная идеология, но она оказалась гораздо эффективнее в экстремальных армейских условиях. В ней хитрость и коварство считались доблестью, лицемерие было возведено в культ, а базировалось всё на стайности и полном пренебрежении интересами ближнего. В общем-то, очень близко тюремному мировоззрению. Реальному, а не той романтической, блатной шелухе, которую исповедуют подростки, пока первый раз сами не понюхают парашу. Эти чёрные всех мастей заточены в первую очередь на выживание любой ценой. Сами нации их исторически выживали в условиях постоянного и беспредельного внешнего прессинга. И они психологически сформировались как мелкие хищники, которым для противостояния более мощным врагам необходимо сбиваться в стаи, где царит жёсткая иерархия. И, попадая в новые условия, они сначала осторожно принюхиваются, а не обнаружив более крупных хищников, мгновенно примеряют их роль на себя. Славяне же как представители титульной нации, более развитые в экономическом и социальном плане, стоящие на следующей ступени эволюции, оказались и более великодушными, и менее агрессивными. Не подготовленными всей предшествующей жизнью к такой обстановке, где для выживания нужно не просто стиснуть зубы и переносить физические и моральные лишения, но изворачиваться, вступать во временные союзы, предавать, унижать слабого, чтобы за его счёт морально самовозвыситься. Нет, белые не слабее физически. Если пойти стенка на стенку, неизвестно, чья возьмёт. Вот только стенку собрать не получается. Вместо стенки — куча эгоистичных индивидуальностей. Мы по-другому воспитаны. У нас трое на одного — запаяло, ну по крайней мере не доблесть. Издеваться над слабым — недостойно. Отнять у другого необходимое лишь для самоутверждения — гнусность. Он отчаянно пытался оправдать то постыдное положение, в котором оказались белые в их батарее. Получалось не очень. Стоило признать, что на улицах Пензы происходило примерно такое же расслоение, что и здесь. Просто на гражданке это не так заметно, всегда можно укрыться дома, у каждого есть личное пространство, а главное — мононациональная среда, и потому нет чёткого водораздела "свой — чужой". Не так очевидно, почему кто-то нагло и безнаказанно задевает окружающих, а кто-то старается незаметно проскользнуть в свой подъезд. Просто его лично это никогда не касалось. И тоже неправда. Помнится, класса до восьмого он сам третировал одноклассников вместе с закадычным дружком Данилой — обмотает кулак тряпкой для стирания с доски и лупит всех подряд — в грудину, по спине, по почкам, оставляя меловые следы на тёмно-синей школьной форме. Перед девочками рисовался, идиот. Потом, к счастью, перерос это постыдное самоутверждение. Так что всё — в природе человеческой. Почему же так стыдно и неприятно сейчас? Да потому, что оскорбляют твою нацию, а ты молчишь, довольствуясь тем, что это не касается тебя лично. Физически не касается, а морально — ещё как! Да ещё и трёшься с обидчиками, вроде как за своего тебя принимают, но при этом чувствуешь скрытую издёвку — что, русский, ссышь вступиться за земляка? Нет, тоже не совсем так — было бы за кого вступаться, вступился бы не задумываясь. А тут, во-первых, какие москвичи ему земляки — на гражданке за человека не считали, именуя лимитой, а во-вторых, уж больно низко опустились некоторые — прав Шер, не касайся, сам зашкваришься. С такими тяжёлыми мыслями, так и не найдя ответа, незаметно провалился в темноту. А перед самым подъёмом приснился чудесный сон: он просыпается дома в Пензе, в своей маленькой, но отдельной комнате. Солнце играет на некогда полированной дверце старого шкафа, и в его лучах беспорядочно кружатся мириады пылинок. На кухне мама гремит посудой, и вкусные запахи щекочут ноздри и будоражат просыпающееся сознание…
