– Противотанковая граната. Но рвануло по-настоящему, весь передок с мотором разворотило. Водитель, он же мой ординарец ефрейтор Пробнев, погиб. Но и мы там тоже с косами основательно прошлись.
Бекетов вновь помолчал, рассерженно посопел в трубку и по-отцовски вздохнул:
– Голову бы тебе свернуть, комбат, да все некогда. Чего тебя носит по всем передовым, до которых только способен добраться? Смерти ищешь, что ли? Так она тебя сама найдет.
– Просто воюю, и все тут…
– Остальные, по-твоему, чем занимаются? Но не так же безумно. Доктору Верниковой уже позвонил?
– Нет, конечно. Вы первый, с кем я связался.
– Напрасно старался: я-то рыдать по тебе, красавцу, страх потерявшему, не стану, а вот она… Надо ж было такому случиться, что во время звонка Лиханова в штабе базы начальник медчасти оказался, который о делах сердечных доктора Риммы, увы, каким-то боком осведомлен. Потом доктор почему-то звонила сюда, рыдала почему-то… – со все тем же ехидством подчеркнул полковник. – Хотя, казалось бы, на кой черт ты ей нужен?! Умная, порядочная женщина, а не сумасбродка какая-то, как некоторые. Ну да ладно… Ты времени на меня не трать, а позвони командующему базой. Тут много всяких перемен грядет – и на фронте, и на штабном уровне. Контр-адмирал намеревался поговорить с тобой. Мало того, по моей подсказке даже хотел вызвать тебя в штаб, а тут на тебе, сообщение: погиб смертью штатного разгильдяя!
– Так ведь не погиб же.
– Погибшего, Гродов, я бы тебя даже слегка зауважал, даже к ордену хотел посмертно представить. И ничего, что посмертно, – мечтательно произнес он, – зато к какому достойному ордену! Но коль ты выжил, то извини… Самое большее, что могу сделать для тебя по старой дружбе, – так это послать тебя к черту.
– Вот так всегда, – и себе побрюзжал комбат, – воюешь, подвиги совершаешь, а никто не оценит…
– Коротко «созвонись» по рации с полевым госпиталем, – окончательно посуровел голос Бекетова, – и тут же связывайся с командующим базой.
Едва он положил трубку, как Лиханов доложил, что штаб базы уведомлен, полковник Осипов – тоже. Но все же главным он считал другое сообщение:
– Там из Новой Дофиновки врач приехала, наверху у командного пункта ждет.
– Верникова? – механически уточнил Дмитрий, подхватываясь и нервно поправляя китель.
– Фамилии не знаю. И вообще, конфузец небольшой вышел. Оказывается, он примчалась расспросить, как именно вы погибли и действительно ли погибли или, может, только тяжело ранены. А Косарин, ординарец ваш новый, тут как тут встрял: «Так, все мы тоже думали, что комбат подорвался на мине. Но, оказывается, подорвали их броневик противотанковой гранатой, и погиб только ординарец комбата, а сам он, комбат, только голову сильно повредил». Врач это как услышала, чуть с коня не свалилась.
Гродов схватил лежавший на столе командирского отсека осколок зеркала и посмотрел на небрежно, неумело забинтованную голову, которая, судя по цвету марли, все еще кровила, и принялся лихорадочно разматывать бинт.
– Я этому идиоту Косарину сам сейчас голову поврежу, – проворчал он. – Причем тоже очень сильно.
– Да он, понятное дело, не со зла… – принялся оправдывать его старший лейтенант, однако Гродов неожиданно перебил его: – Стоп, а что ты там о коне каком-то говорил? Что чуть было не свалилась?..
– Правильно, говорил. Она ведь верхом, в седле приехала сюда. Поплакаться, что ли, хотела, а может, фотографию на память попросить. Да не разматывайте вы этот чертов бинт, – перехватил он руку комбата. – Там же кровь, рана. Женщина все-таки… Увидит все это и…
– Эта женщина – врач и, между прочим, хирург, – огрызнулся Гродов. – Ладно, заматывай по новой, только старательно и быстро.
– Ни старательно, ни быстро не умею. Убивать еще кое-как научился, а врачевать, извините, капитан, пока что нет.
– Да бинтуй, как можешь! Чего-то сегодня все вы нервные такие, что диву даешься…
Верникова сидела на выжелтевшем под палящими лучами солнца пригорке, рядом с которым, в ложбинке, выискивал молодую зеленую поросль оседланный конь. Ездовой конь в госпитале мог и даже обязан быть, но оседланный… Впрочем, дело было вовсе не в происхождении коня, а в другом: Гродов даже предположить не мог, что эта женщина способна ездить верхом.
– Не пугай ты так больше меня, хорошо? – взяла его руку в свою, как только капитан опустился на траву рядом с ней.
Они сидели в низине, за пустующей пока что линией окопов, отрытых на тот случай, когда придется держать круговую оборону, и с командного пункта видеть их не могли. Тем не менее сама близость батареи, близость такого количества истосковавшихся по женскому телу и женской ласке мужчин сковывала их, нравственно стесняла, словно бы житейскую радость свою они выстраивали в ушерб им и за их счет.
– Кто же знал, что эти «паниковские» сами какую-то мину противотанковую выдумают и сами растрезвонят по всей округе?!
– Все они тоже были огорчены. Знаешь ли, существуют люди, чья гибель вызывает у всех знавших его нечто большее, нежели обычное сожаление по поводу еще одной убиенной души.
