Каковым же было его удивление, когда, вместо того чтобы расстрелять пловца из пулемета, пилот, медленно барражируя и едва не касаясь «поплавками» воды, провел свою машину мимо. И все бы ничего, но во время этого виража немец умудрился сбросить небольшую бутылку с остатками коньяка и, помахав рукой, а затем и крыльями, ушел на восток – в сторону Тилигульского и Днепровского лиманов, увлекая при этом за собой и второй самолет.
Несколько мгновений комбат колебался, не зная, как ему воспринимать этот поступок вражеского пилота: как своего рода насмешку, оскорбление или как единственно мыслимое в их ситуации, сугубо мужское проявление человечности? Не хватало только, чтобы немец хмельно поинтересовался: «Слушай, дорогой, ты меня уважаешь?!»
– Ладно, будем считать это джентльменским жестом примирения, – проворчал Гродов, прекрасно понимая, сколь близко он находился от гибели, ведь пилот попросту мог посадить машину и расстрелять его в упор. – Сам иногда прибегаю к чему-то подобному, причем не всегда удачному.
Выловив бутылку, он откупорил ее, понюхал и, признав, что букет у этого французского коньяка просто-таки изумительный, снова закупорил. Забрасывая ее далеко в море, он надеялся, что когда-нибудь кто-то из потерпевших крушение воспримет появление рядом с ним этой бутылки как награду небес за его мужество. Тем не менее на берег Гродов выходил с чувством человека, которого только что унизили великодушием. Другое дело, что ординарец встречал комбата с такой радостью, словно тот и в самом деле сумел выжить после кораблекрушения и добраться до этой спасительной тверди земной, чтобы разделить его одиночество.
Ну а причал… От причала остались одни воспоминания: несколькими бомбами немецкие пилоты буквально растерзали его, превратив в груду искореженных осколков железобетонных плит. Когда же комбат вошел на командный пункт, там его ждала еще одна неприятная новость: морской штурмовик сумел уничтожить одну из двух пулеметных спарок вместе с расчетом. Ранены были также два бойца из расчета ближайшей «сорокапятки».
Вызвав начальника разведки, комбат попросил его связаться со всеми корректировочными постами, чтобы выяснить, где сейчас наблюдается скопление войск противника, в частности немецких подразделений. Как оказалось, самые крупные массы живой силы формируются у григорьевской дамбы, рядом с которой замечена была и немецкая бронетехника.
– И еще одна новость, – докладывал политрук Лукаш, – которая не может вас не заинтересовать. Неподалеку от дамбы на море садились два гидросамолета, те самые, которые совершали налет на батарею. Судя по всему, один из них получил повреждения, поскольку его оттранспортировали в восточном направлении с помощью мотобота, а другой попросту улетел.
– Надо бы как-то выяснить, откуда эти штурмовики морской авиации появляются. Предполагаю, что немцы базируют их где-то между островами, в районе Очакова.
– Ну, такая глубокая разведка нашему разведотделению уже не под силу, – развел руками Лукаш. – Разве что кого-то из наших бойцов включат в разведотряд военно-морской базы.
– Этим должна заняться авиационная разведка. Нам теперь не до дальних рейдов: чувствую, что кольцо вокруг батареи сжимается. Интуитивно чувствую. Сегодня же переговорю о появлении этих самолетов со штабом базы.
– И ведь не поленились же прислать два самолета для уничтожения нашего причала!
– Что-то в виде мести за уничтоженный нами румынский десант.
– Но теперь, как я понимаю, слово за нами?
– Выстрел за нами, – мрачновато ухмыльнулся комбат, связываясь с Куршиновым.
– Мы наносим ответный удар? – возбужденно поинтересовался командир огневого взвода, как только услышал в трубке голос комбата.
– Отдаю тебе на растерзание григорьевскую дамбу и весь ее восточный «предбанник». По четыре снаряда на орудие. Ориентиры тебе известны, прицелы тоже, поэтому дави их во всю мощь своих зарядов.
– Дамба – это что… Это мы сейчас отработаем. Оказался бы в зоне досягаемости моих орудий немецкий аэродром с этими самыми авиационными амфибиями… Вот тогда я бы с ними очень серьезно поговорил.
Всю последующую ночь дозоры доносили: то в одном, то в другом месте румынские подразделения прорываются сквозь линию обороны и накапливаются для броска на батарею. Теперь уже для противника не было тайной, где именно она расположена, но, очевидно, был получен приказ свыше взять ее в целости и сохранности, чтобы затем ударить из этих сверхмощных орудий по городу.
И тогда командующий оборонительным районом контр-адмирал Жуков приказал перебросить в расположение батареи свой последний резерв – двести пятьдесят донецких шахтеров, которые только что прибыли на корабле из Севастополя.
