Храм и служба производят на русского такое впечатление, что он и не замечает: прошло два часа. Последний раз он видел службу месяц назад. Хотя что это была за служба? В Париже. Православная. Под открытым небом. По случаю русской Пасхи. Император Александр решил устроить её на площади Согласия. На публику – как в театре. С русскими священниками в праздничных ризах. С русскими молитвами. Надо было видеть французских министров и генералов, толкавшихся в очереди, чтобы похристосоваться с императором. Остальное время Александр молится в походной церкви. Она в комнатах дворца, и знатные парижане стоят к ней в очередь. Аттракцион – давка. Приходится выписывать входные билеты.
“Народ, достойный сожаления и смеха”.
Но русский царь доволен. Он шёл к этому триумфу от Аустерлица – почти десять лет. Он царь-миротворец и освободитель Европы, и вправе рассчитывать на славу и лавры.
А на что рассчитывать капитану царской службы, застрявшему в Харидже? На попутный ветер.
Фрэнсис Дрейк, Горацио Нельсон. Писатель и путешественник Даниель Дефо. Доктор Сэмюэл Джонсон, составитель толкового словаря. Его первый биограф Джеймс Босуэлл. Кристофер Джонс, капитан “Мэйфлауэр”, которая была приписана к Хариджу – и на которой пилигримы-пуритане отправились в Америку за лучшей долей. Список великих людей, молившихся или венчавшихся в церкви Святого Николая, мог бы смутить даже такого опытного путешественника как Батюшков. Но мемориальных досок тогда не вешали. Батюшков остаётся в неведении. А всезнающий шотландец погружён в молитву.
Слова молитвы русскому непонятны, однако на то и чужое слово, чтобы шевелить собственные мысли. Литература устроена так же. Удивительно, что безыскусная проповедь сообщает чужому человеку ощущение духовной глубины. И где? В земле материально процветающей, владычествующей над морями. Утопающей в роскоши. Заваленной богатствами из всех углов света. И такое сочетание – государственного могущества с
На них-то основана свобода и благоденствие нового Карфагена, сего чудесного острова, где роскошь и простота, власть короля и гражданина в вечной борьбе и потому в совершенном равновесии.
Взгляд постороннего, взгляд туриста. Байрон вряд ли разделил бы подобные восторги. Но мыслящий человек всегда рассматривает реальность в качестве пищи для ума. А для мыслящего поэта она и черновик. Привычка сочинять в уме. “Путешествие в замок Сирей” Батюшков пишет в жанре письма (Дашкову). Если Бог положит благополучно добраться до Гётеборга, с путешествием из Англии в Швецию можно сделать то же. Чтобы не сойти с ума от избытка впечатлений, чтобы не запутаться в них – надо превращать реальность в искусство. Когда пишешь, образы возникают сами, и мысли тоже.
Но Батюшков привык держать в уме образ конкретного человека. Не рассказывать выдуманному читателю – а друзьям, Гнедичу, например, Жуковскому. Но Гнедич равнодушен к чужим землям, поскольку живёт ещё дальше: в Древней Греции. А вот Дмитрий Северин – путешественник и дипломат, и добрый приятель Батюшкова. Ему он и расскажет о путешествии из Англии в Швецию. Если очерков напишется много, можно собрать книгу – писем нового русского путешественника; в своём роде и поколении. Можно…
Но служба заканчивается.
Они с шотландцем гуляют по взморью. В поэтическом пересказе – посреди “благовонных пажитей и лесов, осеняющих окрестности Гарича”. Когда заканчивается короткий дождь, освежённый пейзаж играет оттенками нежных красок. Берега на той стороне гавани поменяли цвет. Ощущение, что снова, как в Германии, попал в идиллию: настолько миловидны приморские дома и садики, приветливы, опрятны и простодушны жители, в праздничной одежде гуляющие над взморьем. Во Франции он не видел подобного. Он видел её разорённой революцией и войной. Не было этого и в России. Можно было бы провести целую вечность, просто разглядывая лица гуляющих и то, как быстро меняется цвет моря. Как причудливо и быстро свет сплетается, но не смешивается с тьмой. Чем изменчивей мир, тем острее чувство его предвечности.
Да, на этой скамье, говорит он шотландцу. Целую вечность.
Это кипящее сплетение света и тьмы, тумана c водой – через тридцать лет сумеет передать английский художник Уильям Тёрнер. Картина, которую Джон Рёскин назовёт “one of the very grandest statements of sea-motion, mist and light” – будет написана здесь, в Харидже.
