В конце стихотворения Пушкин призывает Жуковского достойно воспеть победы россов, однако у этого текста есть ещё один адресат, неявный – Воейков. В 1814 году Александр Воейков публикует перевод поэмы французского классициста Делиля “Сады, или Искусство украшать сельские виды”. Человеку ядовитого ума, в душе которого “не было” – по словам Вигеля – “ничего поэтического” – Воейкову откликается не только философия поэмы, но и язык: созерцательный, холодный. Аналогом такого языка на русском мог отчасти служить язык баснописца Ивана Ивановича Дмитриева, выхолостившего язык Карамзина до сухого бесстрастного лоска. Воейкову, воспитанному на “разумных” французах, была близка подобная выхолощенность. Послевоенное время требовало больших поэтических форм, и воейковские “Сады” на какое-то время вошли в обиход читающей публики; знаком с ними и Пушкин; “Воспоминания” его словно противопоставлены и Воейкову, и поэме Делиля, и “олимпийцу” Дмитриеву. У Делиля есть только Человек и Природа, гармонизирующие настоящее в перманентном сотворчестве. Напротив, у Пушкина есть прошлое (парковые руины) – настоящее (победа над Наполеоном) – и будущее, которое беременно стихами о втором и первом. Есть Время в его протяжённости – категория (для Вольтера, например) относительная и малоинтересная, и для его адептов тоже. Язык пушкинского послания ещё более далёк от умеренности Делиля-Дмитриева-Воейкова. Он одновременно элегически взволнован, одически возвышен, по-батюшковски музыкален и говорит словами, более близкими к Державину, чем к Карамзину – перед которым (Державиным) “Воспоминания” и были Пушкиным читаны.
Александр Воейков. В 1814 году литературная публика зачитывалась “Домом сумасшедших” Воейкова, в котором тот карикатурно вообразил современных литераторов насельниками Обуховской больницы. Был среди безумцев и Батюшков:
“Крокодила”, которого упоминает Воейков, мы помним. Он олицетворяет мрак души в батюшковском стихотворении “Счастливец” (вольный перевод из итальянского поэта Джованни Баттиста Касти) – которого (крокодила) у Касти, кстати, и нет; этот образ взят Батюшковым из Шатобриана. Александр Воейков был москвич и давний – ещё по университетскому пансиону – друг Жуковского. В самом начале века начинающие литераторы (Мерзляков, Андрей Тургенев) собирались в доме Александра Фёдоровича на Девичьем поле. Тираноборческие речи Воейкова звучали особенно остро накануне убийства императора Павла. Однако в отличие от товарищей, упоённо переводивших Шиллера, Воейков остался поклонником французской литературы, что и понятно: его холодному, завистливому, лишённому убеждений разуму была созвучна вольтеровская насмешка. Андрей Тургенев умрёт в 1801-м, а дружба Воейкова с Жуковским перешагнёт через годы. После войны, в которой Воейков участвовал ополченцем, он заедет погостить к Жуковскому, и тот спешно сосватает его старшей племяннице Саше – в надежде, что Воейков, войдя в семью Протасовых, поможет с женитьбой и Жуковскому, давно влюблённому в младшую племянницу Машу (против их брака была решительно настроена мама девочек, сводная сестра Жуковского – Екатерина). Чтобы способствовать делу, он продаёт свою деревеньку Холх – свои пенаты и единственный источник дохода. 10 тысяч пойдут на приданое Саше. Однако дело всё равно пойдёт не так, как планировал Василий Андреевич. По дороге в Дерпт (в январе 1815 года) Протасовы-Воейковы и Жуковский прибудут в Москву порознь, и вот почему.
