Легенда окажется настолько живучей, что даже Батюшков будет утверждать, что “Озерова загрызли”. Однако прямых подтверждений “козням” не обнаружится. В то время Шаховской служил в дирекции императорских театров и фактически единолично распоряжался петербуржской сценой. Он ценил первые, классицистические пьесы Озерова и даже ставил их на собственный счёт (если верить Жихареву). Однако его новые и романтические вещи (“Фингал” и “Поликсена”) не вызвали прежнего энтузиазма. Что такое мир театра, где в змеиный клубок сплетены искусство и сиюминутный запрос публики, амбиции и слава, зависть и ревность, и гонорары – сугубо литературная братия могла и не знать в подробностях. А в любом провале, известно, первым делом обвиняют начальство.
А во-вторых, имя Василия Андреевича в то время широко славилось.
Осенью 1812-го в Тарутинском лагере Жуковский сочинил “Певца во стане русских воинов”. Слава этого сочинения выплеснулась за пределы литературного сообщества. Искренние, хоть и невеликие, стихи его полнились духоподъёмным патриотическим пафосом. Такие, со славословием конкретных героев, тогда и требовались. “Певец” разошёлся в списках, над ним прослезился Кутузов. Через хлопоты друзей талант Жуковского привлёк внимание двора. Одно к другому, и Жуковский пишет оду. Воспевающая подвиги Александра I, она так понравится вдовствующей императрице, что вскоре Василий Андреевич окажется в Павловске. Его приблизят и обласкают. Он получит драгоценные подарки. К нему поступят новые предложения. Судьба его станет складываться головокружительно – словно нужно было потерять
“Жуковский не дюженный, и его без лаю не пропустят к славе”, комментирует Батюшков из Каменца Вяземскому. “Шаховскую” зависть к успехам Жуковского хорошо чувствует и Дмитрий Блудов. Он спародирует её в “Видении в какой-то ограде” – одном из главных текстов будущего “Арзамаса”.
В блудовском памфлете Шаховской застревает на ночь в арзамасском трактире. Там его посещает “видение” в облике Шишкова, и вот чему учит: “…омочи перо твоё в желчь твою и возненавидь кроткого юношу, дерзнувшего оскорбить тебя талантами и успехом; и разъярись на него бесплодною яростью, и лягни в него десною твоею и твоею грязью природной обрызгай его и друзей его…”
Надо сказать, Шаховскому было не привыкать получать по заслугам. Ещё с первых наскоков на карамзинистов он становится постоянным объектом насмешек, по сравнению с которыми памятная “война” с “Бибрисом” Бобровым была детский утренник. У баснописца Александра Измайлова и “Беседа”, и князь Шаховской, и его сожительница актриса Ежова – описаны довольно резким образом:
КНЯЗЬ:
ЕЖОВА:
КНЯЗЬ:
ЕЖОВА:
КНЯЗЬ:
ЕЖОВА:
“Пусть говорят что угодно, лишь бы говорили” – человек театра, содержавший личную гвардию клакеров, Шаховской мог рассуждать и таким образом. Сразу после премьеры “Кокеток” состоялся торжественный приём. Автор был “увенчан”. Лавровый венок водрузила жена петербуржского губернатора; “беседчики” ликовали; какого джинна они выпускают из бутылки, никто не мог и подумать.
Буквально на следующий день Дмитрий Дашков сочинит сатирический гимн “Венчание Шутовского”. Прозвище пристанет, иначе арзамасцы величать его не будут.
“…Вчера играли «Липецкие воды» к. Шаховского, – напишет Тургенев Булгакову. – Довольно остроты; но и довольно скучно и сухо. Колкости насчет Балладника Жуковского и Омира – Уварова. Я с ними слушал пиесу, и по выходе из театра один из них сказал:
Уваров был античником-дилетантом и много ратовал за гнедичевский перевод Гомера. “Сухие воды” будут атрибутированы Жуковскому и вскоре “нахлынут” в эпиграммах Вяземского, который, хоть и находится осенью 1815 года в Москве, и только ждёт отъезда вместе с Карамзиным в Петербург – в “Арзамас” будет принят заочно, получит прозвище “Асмодей” и с азартом молодости забросает товарищей сатирическими текстами.
Умудрённый Батюшков из Каменца обеспокоен, что Вяземский снова принялся за ерунду. “…верь мне, что лучшая на него эпиграмма и сатира есть – время”, – пишет он. “Время сгложет его желчь, а имена Озерова и Жуковского и Карамзина останутся”.
