Имена найдутся в балладах Жуковского. Блудов станет Кассандрой, Уваров – Старушкой, Вигель – Ивиковым журавлём, Воейков – Дымной печуркой, Батюшков – Ахиллом, Жуковский – Светланой, Пушкин-младший – Сверчком и так далее. Теперь, когда “безвестные арзамасцы” обновились, и самому обществу требуется новое имя. Оно возникнет по аналогии с Евангелием – и станет “Новым Арзамасом”.
“Да воскреснет Арзамас, да расточатся враги его!”
Сложная, но концептуально увлекательная игра и композиция.
Невозможные в подцензурной печати, пародии на церковно-славянскую архаику, к которой обращались “шишковисты”, составят стилистическую основу “Нового Арзамаса”. Интересно, что первым сыграет в игру не “арзамасец”, а латентный “беседчик” – Гнедич. Это и вообще история о том, насколько прозрачны (как в арзамасском трактире) литературные перегородки; и как часто “архаики” и “новаторы”, сами того не подозревая, пересекаются в едином поле литературы и двигают её вперёд.
Правда, это движение хорошо видно лишь с высоты нашего времени.
Крылов, хоть и посмеивался над скучными “беседовскими” заседаниями, хоть и написал про них “Демьянову уху” и “Квартет” – регулярно заседал и ужинал на Фонтанке. Был он вхож и в компанию москвичей, то же и Гнедич. Наоборот, Державин, хоть и приблизил, и ценил Шишкова – любил и уважал Карамзина. Пусть они были эстетические противники, однако “Беседа” делает и Николая Михайловича, и друга его Дмитриева почётными членами. Никому из них не приходит в голову отказываться. Был приглашён в “Беседу” и Жуковский, состоял в ней и Озеров – а не один лишь Хвостов, Шихматов или Станевич, зло прозванный арзамасцами “Сатаневичем”.
Примиряющей фигурой был, повторимся, Державин. Его пьедестал возвышался настолько прочно, что Гавриле Романовичу прощались любые чудачества. А Шишков при Державине был чем-то вроде начальника отдела пропаганды.
Чаявший легализоваться в литературном Петербурге, Гнедич в 1810 году готовился стать “беседчиком”. Однако статус, предложенный Державиным (члена-сотрудника) – которому был рад будущий “арзамасец” Жихарев, например – задевал самолюбие Николая Ивановича. Гнедич не только отказался, но и написал пародию-сатиру, перелицевав православный символ веры. Ему, бывшему семинаристу, церковный язык был знаком с детства. “Верую во единого Шишкова, – писал он, – отца и вседержителя языка Славеноваряжского, творца своих видимых и невидимых сочинений. И во единого господина Шихматова, сыно его единородного, иже от Шишкова рождённого прежде всех, от галиматьи галиматья, от чепухи чепуха, рождённая, несотворённая, единосущная, ею же вся пишется; нас ради грешных писателей и нашего ради погубления, вышедшего из морского корпуса мичманом; распятого же зане при мучителе Каченовском и страдавшего, и погребена с писаниями”. Опус на самом деле очень остроумный – и много говорит о чувстве юмора Николая Ивановича, которого мы привыкли считать педантом.
Блудов – спустя пять лет – как бы подхватывает и продолжает травестийную традицию.
